Неточные совпадения
Она была великолепна, но зато все московские щеголихи в бриллиантах при новом, электрическом
свете танцевального зала показались скверно раскрашенными куклами: они привыкли к
газовым рожкам и лампам. Красавица хозяйка дома была только одна с живым цветом лица.
Нижние этажи чуть ли не шестиэтажных громад были заняты роскошными магазинами, из огромных зеркальных окон которых лились по вечерам ослепительные потоки
света: мостовая и тротуары в проезде между домами были сделаны из тогда только что входившего в моду асфальта, и, кроме
газовых фонарей, в проезде поставлены были электрические фонари по системе Яблочкова.
Дул резкий ветер, неся с собою пронизывающий до костей холод, в воздухе стояла какая-то мгла, не то туман, не то изморозь, сквозь которую еле пробивался
свет электрических фонарей Невского проспекта, не говоря уже о
газовых, слабо мерцавших во мраке на остальных улицах приневской столицы.
Аннушка прочитала свои молитвы, и обе девушки стали раздеваться. Потом Роза завернула
газовый рожок, и
свет погас. Через некоторое время в темноте обозначилось окно, а за окном высоко над продолжающим гудеть огромным городом стояла небольшая, бледная луна.
Однако я храбро взялась за ручку. Тяжелая дверь растворилась с легким скрипом. На паперти было совсем темно. Ощупью отыскала я скамейку, на которой в дни церковной службы отдыхали воспитанницы, и села. Прямо против меня были церковные двери, направо — коридор младшей половины, налево — старшей. Отдаленные
газовые рожки чуть мерцали, роняя слабый
свет на двери, но вся площадка и широкая лестница тонули во мраке.
«Точно глаза чудовища», — подсказало мне мое встревоженное воображение, когда при
свете тускло горевших
газовых рожков я увидела выступившие светлыми полосками дверные стекла.
Как только мы вошли в спальню, девушка-служанка уменьшила
свет в
газовых рожках, и дортуар утонул в полумраке.
Свет газового фонаря осветил лицо последнего.
Сменялась и эта картина, и шевелилось передо мною какое-то огромное, ослизшее, холодное чудовище, с мириадами
газовых глаз на черном шевелящемся теле, по которому ползли, скакали, прыгали и спотыкались куда-то вечно спешащие люди; слышались сиплые речи, детские голоса, распевающие под звуки разбитых шарманок, и темный угол моей комнаты, в окне которой слабо мерцал едва достигавший до нее
свет уличного фонаря.
В 1800-х годах, в те времена, когда не было еще ни железных, ни шоссейных дорог, ни
газового, ни стеаринового
света, ни пружинных низких диванов, ни мебели без лаку, ни разочарованных юношей со стеклышками, ни либеральных философов-женщин, ни милых дам-камелий, которых так много развелось в наше время, — в те наивные времена, когда из Москвы, выезжая в Петербург в повозке или карете, брали с собой целую кухню домашнего приготовления, ехали восемь суток по мягкой, пыльной или грязной дороге и верили в пожарские котлеты, в валдайские колокольчики и бублики, — когда в длинные осенние вечера нагорали сальные свечи, освещая семейные кружки из двадцати и тридцати человек, на балах в канделябры вставлялись восковые и спермацетовые свечи, когда мебель ставили симметрично, когда наши отцы были еще молоды не одним отсутствием морщин и седых волос, а стрелялись за женщин и из другого угла комнаты бросались поднимать нечаянно и не нечаянно уроненные платочки, наши матери носили коротенькие талии и огромные рукава и решали семейные дела выниманием билетиков, когда прелестные дамы-камелии прятались от дневного
света, — в наивные времена масонских лож, мартинистов, тугендбунда, во времена Милорадовичей, Давыдовых, Пушкиных, — в губернском городе К. был съезд помещиков, и кончались дворянские выборы.
А вот она, в короткой
газовой юбочке, с обнаженными худыми, полудетскими руками, стоит в электрическом
свете под самым куполом цирка на сильно качающейся трапеции.
Узким тротуаром, в мглистый, туманный вечер, пробирался Заплатин по Каретному ряду.
Газовые рожки фонарей слепо мигали; но вдали бело-сизый
свет резкой полосой врывался поперек улицы.