Неточные совпадения
Чичиков еще
раз окинул комнату, и все, что
в ней ни было, — все было прочно, неуклюже
в высочайшей степени и имело какое-то странное сходство с самим хозяином дома;
в углу гостиной стояло пузатое ореховое бюро на пренелепых
четырех ногах, совершенный медведь.
Гребцы, хвативши
разом в двадцать
четыре весла, подымали вдруг все весла вверх, и катер сам собой, как легкая птица, стремился по недвижной зеркальной поверхности.
Месяца
четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так его
в лес и подмывает за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад; потом
раз, не сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал;
раз и другой, все чаще и чаще… «Нехорошо, — подумал я, — верно, между ними черная кошка проскочила!»
— Я бы вот как стал менять: пересчитал бы первую тысячу, этак
раза четыре со всех концов,
в каждую бумажку всматриваясь, и принялся бы за другую тысячу; начал бы ее считать, досчитал бы до средины, да и вынул бы какую-нибудь пятидесятирублевую, да на свет, да переворотил бы ее и опять на свет — не фальшивая ли?
— Эх, ешь те комары! Расступись! — неистово вскрикивает Миколка, бросает оглоблю, снова нагибается
в телегу и вытаскивает железный лом. — Берегись! — кричит он и что есть силы огорошивает с размаху свою бедную лошаденку. Удар рухнул; кобыленка зашаталась, осела, хотела было дернуть, но лом снова со всего размаху ложится ей на спину, и она падает на землю, точно ей подсекли все
четыре ноги
разом.
Четыре раза закапывал он свой букварь
в землю, и
четыре раза, отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый.
В газетах ни
разу никому не случилось прочесть чего-нибудь подобного об этом благословенном Богом уголке. И никогда бы ничего и не было напечатано, и не слыхали бы про этот край, если б только крестьянская вдова Марина Кулькова, двадцати восьми лет, не родила зараз
четырех младенцев, о чем уже умолчать никак было нельзя.
Анна Андреевна, жена его, провинциальная кокетка, еще не совсем пожилых лет, воспитанная вполовину на романах и альбомах, вполовину на хлопотах
в своей кладовой и девичьей. Очень любопытна и при случае выказывает тщеславие. Берет иногда власть над мужем потому только, что тот не находится, что отвечать ей; но власть эта распространяется только на мелочи и состоит
в выговорах и насмешках. Она
четыре раза переодевается
в разные платья
в продолжение пьесы.
С той минуты, как при виде любимого умирающего брата Левин
в первый
раз взглянул на вопросы жизни и смерти сквозь те новые, как он называл их, убеждения, которые незаметно для него,
в период от двадцати до тридцати
четырех лет, заменили его детские и юношеские верования, — он ужаснулся не столько смерти, сколько жизни без малейшего знания о том, откуда, для чего, зачем и что она такое.
В первый
раз, как стал потом стрелять, я дал сряду
четыре промаха по бутылке
в двадцати пяти шагах.
— Спасибо. О Толстом я говорила уже
четыре раза, не считая бесед по телефону. Дорогой Клим Иванович —
в доме нет денег и довольно много мелких неоплаченных счетов. Нельзя ли поскорее получить гонорар за дело, выигранное вами?
— Угощайтесь на здоровье, — говорил Осип, ставя пред Самгиным кружку чая, положив два куска сахара и ломоть хлеба. — Мы привыкли на работе
четыре раза кушать: утром,
в полдни, а вот это вроде как паужин, а между семью-восемью часами — ужин.
Они, трое, все реже посещали Томилина. Его обыкновенно заставали за книгой, читал он — опираясь локтями о стол, зажав ладонями уши. Иногда — лежал на койке, согнув ноги, держа книгу на коленях,
в зубах его торчал карандаш. На стук
в дверь он никогда не отвечал, хотя бы стучали три,
четыре раза.
Он с ранних лет живет
в ней и
четыре раза то один, то с товарищами ходил за крайние пределы ее, за Оранжевую реку, до 20˚ (южной) широты, частью для геологических исследований, частью из страсти к путешествиям и приключениям.
Наконец одного здорового я застал врасплох и потребовал, чтобы он ехал. Он отговаривался тем, что недавно воротился и что надо лошадей кормить и самому поесть. «Сколько тебе нужно времени?» — спросил я. «Три часа». — «Корми
четыре, а потом запрягай», — сказал я и принялся, не помню
в который
раз, пить чай.
Вообразите, вдруг с ней
в одну ночь — это
четыре дня тому, сейчас после того, как вы
в последний
раз были и ушли, — вдруг с ней ночью припадок, крик, визг, истерика!
Испугалась ужасно: «Не пугайте, пожалуйста, от кого вы слышали?» — «Не беспокойтесь, говорю, никому не скажу, а вы знаете, что я на сей счет могила, а вот что хотел я вам только на сей счет тоже
в виде, так сказать, „всякого случая“ присовокупить: когда потребуют у папаши четыре-то тысячки пятьсот, а у него не окажется, так чем под суд-то, а потом
в солдаты на старости лет угодить, пришлите мне тогда лучше вашу институтку секретно, мне как
раз деньги выслали, я ей четыре-то тысячки, пожалуй, и отвалю и
в святости секрет сохраню».
До того что иной
раз даже и свидания с заключенным
в назначенной для того комнате происходили почти между
четырех глаз.
Слишком помнили, как он недели три-четыре назад забрал точно так же
разом всякого товару и вин на несколько сот рублей чистыми деньгами (
в кредит-то бы ему ничего, конечно, не поверили), помнили, что так же, как и теперь,
в руках его торчала целая пачка радужных и он разбрасывал их зря, не торгуясь, не соображая и не желая соображать, на что ему столько товару, вина и проч.?
Вот это и начал эксплуатировать Федор Павлович, то есть отделываться малыми подачками, временными высылками, и
в конце концов так случилось, что когда, уже года
четыре спустя, Митя, потеряв терпение, явился
в наш городок
в другой
раз, чтобы совсем уж покончить дела с родителем, то вдруг оказалось, к его величайшему изумлению, что у него уже ровно нет ничего, что и сосчитать даже трудно, что он перебрал уже деньгами всю стоимость своего имущества у Федора Павловича, может быть еще даже сам должен ему; что по таким-то и таким-то сделкам,
в которые сам тогда-то и тогда пожелал вступить, он и права не имеет требовать ничего более, и проч., и проч.
На дворе тоже начиналась забота дня. Прохор поил и чистил лошадей
в сарае, Кузьма или Степан рубил дрова, Матрена прошла с корытцем муки
в кухню, Марина
раза четыре пронеслась по двору, бережно неся и держа далеко от себя выглаженные юбки барышни.
На этот
раз поверил и Егор. Собирая платье, белье и обувь, он нашел, что три,
четыре тонких рубашки уж не очень новы, и потому конфисковал их
в свою пользу, так же как и лишние, по его мнению, панталоны, жилет и пару ботинок с стоптанным каблуком.
Кто не бывал
в тайге Уссурийского края, тот не может себе представить, какая это чаща, какие это заросли. Буквально
в нескольких шагах ничего нельзя увидеть.
В четырех или 6 м не
раз случалось подымать с лежки зверя, и только шум и треск сучьев указывали направление,
в котором уходило животное. Вот именно по такой-то тайге мы и шли уже подряд
в течение 2 суток.
А я вспомнил и больше:
в то лето, три —
четыре раза,
в разговорах со мною, он, через несколько времени после первого нашего разговора, полюбил меня за то, что я смеялся (наедине с ним) над ним, и
в ответ на мои насмешки вырывались у него такого рода слова: «да, жалейте меня, вы правы, жалейте: ведь и я тоже не отвлеченная идея, а человек, которому хотелось бы жить.
По дороге я остановился
в Перхушкове, там, где мы столько
раз останавливались; Химик меня ожидал и даже приготовил обед и две бутылки шампанского. Он через
четыре или пять лет был неизменно тот же, только немного постарел. Перед обедом он спросил меня совершенно серьезно...
Статьи Белинского судорожно ожидались молодежью
в Москве и Петербурге с 25 числа каждого месяца. Пять
раз хаживали студенты
в кофейные спрашивать, получены ли «Отечественные записки»; тяжелый номер рвали из рук
в руки. «Есть Белинского статья?» — «Есть», — и она поглощалась с лихорадочным сочувствием, со смехом, со спорами… и трех-четырех верований, уважений как не бывало.
После падения Франции я не
раз встречал людей этого рода, людей, разлагаемых потребностью политической деятельности и не имеющих возможности найтиться
в четырех стенах кабинета или
в семейной жизни. Они не умеют быть одни;
в одиночестве на них нападает хандра, они становятся капризны, ссорятся с последними друзьями, видят везде интриги против себя и сами интригуют, чтоб раскрыть все эти несуществующие козни.
Этот сержант, любивший чтение, напоминает мне другого. Между Террачино и Неаполем неаполитанский карабинер
четыре раза подходил к дилижансу, всякий
раз требуя наши визы. Я показал ему неаполитанскую визу; ему этого и полкарлина бьло мало, он понес пассы
в канцелярию и воротился минут через двадцать с требованием, чтоб я и мой товарищ шли к бригадиру. Бригадир, старый и пьяный унтер-офицер, довольно грубо спросил...
Мне
разом сделалось грустно и весело; выходя из-за университетских ворот, я чувствовал, что не так выхожу, как вчера, как всякий день; я отчуждался от университета, от этого общего родительского дома,
в котором провел так юно-хорошо
четыре года; а с другой стороны, меня тешило чувство признанного совершеннолетия, и отчего же не признаться, и название кандидата, полученное сразу.
Для философа было слишком много событий: я сидел
четыре раза в тюрьме, два
раза в старом режиме и два
раза в новом, был на три года сослан на север, имел процесс, грозивший мне вечным поселением
в Сибири, был выслан из своей родины и, вероятно, закончу свою жизнь
в изгнании.
Это было странно: я
четыре раза в день сидел
в кухне за столом около него! Я ответил...
В метрических книгах смерть от тифов и горячек показана 50
раз, но всё это единичные случаи, разбросанные по книгам всех
четырех приходов на протяжении десяти лет.
Кротость агнца, однако, не помешала Хвостову
в 1806 г. уничтожить японские магазины и взять
в плен
четырех японцев
в Южном Сахалине на берегу Анивы, а
в 1807 г. он вместе со своим другом Давыдовым разгромил японские фактории на Курильских островах и еще
раз поразбойничал на Южном Сахалине.
Как
раз против города,
в двух-трех верстах от берега, стоит пароход «Байкал», на котором я пойду
в Татарский пролив, но говорят, что он отойдет дня через
четыре или пять, не раньше, хотя на его мачте уже развевается отходный флаг.
— И не думали-с. Он ведь и незнакомый совсем-с. Здесь ведь всякие-с, публика-с. Да чего вы так изумились? Я его теперь часто встречаю;
раза четыре уже
в последнюю неделю здесь встречал,
в Павловске.
Однажды случилось, что как-то
в начале зимы, месяца
четыре спустя после одного из летних приездов Афанасия Ивановича
в Отрадное, заезжавшего на этот
раз всего только на две недели, пронесся слух, или, лучше сказать, дошел как-то слух до Настасьи Филипповны, что Афанасий Иванович
в Петербурге женится на красавице, на богатой, на знатной, — одним словом, делает солидную и блестящую партию.
По мнению Гаврилы Ардалионовича, Евгений Павлович не знал Настасьи Филипповны, он ее и теперь тоже чуть-чуть только знает, и именно потому, что дня
четыре назад был ей кем-то представлен на прогулке, и вряд ли был хоть
раз у нее
в доме, вместе с прочими.
Это была большая пачка бумаги, вершка три
в высоту и вершка
четыре в длину, крепко и плотно завернутая
в «Биржевые ведомости» и обвязанная туго-натуго со всех сторон и два
раза накрест бечевкой, вроде тех, которыми обвязывают сахарные головы.
—
Разе это работа, Михей Зотыч? На два вершка
в глубину пашут… Тьфу! Помажут кое-как сверху — вот и вся работа. У нас
в Чердынском уезде земелька-то по
четыре рублика ренды за десятину ходит, — ну, ее и холят. Да и какая земля — глина да песок. А здесь одна божецкая благодать… Ох, бить их некому, пшеничников!
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они не чуждаются и, как служба
в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша
раза по три или по
четыре в году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это дело, сам посуди…
— Церковь-то от них далеконько, Василий Петрович, — сказала Марья Ивановна. — А зимой ину пору
в лесу-то из сугробов и не выберешься. А не случалось ли вам когда-нибудь говорить про Сергеюшку с нашим батюшкой, с отцом Никифором? Знаете ли, что Сергеюшка-то не меньше
четырех раз в году у него исповедуется да приобщается… Вот какой он колдун! Вот как бегает от святой церкви. И не один Сергеюшка, а и все, что
в лесу у меня живут — и мужчины, и женщины, — точно так же. Усердны они к церкви, очень усердны.
Каждый из них всякий день бывал у обедни, у вечерни, у заутрени, каждый
раз по
четыре в году приобщался.
Раза четыре в лето сзывает он помочи — преимущественно жней, варит брагу, печет пироги и при содействии трехсот — четырехсот баб успевает
в три-четыре праздничных дня сделать столько работы, сколько одна барщина и
в две недели не могла бы сработать.
— Вы спросите, кому здесь не хорошо-то? Корм здесь вольный,
раза четыре в день едят. А захочешь еще поесть — ешь, сделай милость! Опять и свобода дана. Я еще когда встал; и лошадей успел убрать, и
в город с Акимом, здешним кучером, сходил, все закоулки обегал. Большой здесь город, народу на базаре, барок на реке — страсть! Аким-то, признаться, мне рюмочку
в трактире поднес, потому у тетеньки насчет этого строго.
Гнездо окончательно устроилось, сад разросся и был преисполнен всякою сластью, коровы давали молока не
в пример прочим, даже
четыре овцы, которых бабушка завела
в угоду внучке, ягнились два
раза в год и приносили не по одному, а по два ягненка зараз.
Анна Павловна и Василий Порфирыч остаются с глазу на глаз. Он медленно проглатывает малинку за малинкой и приговаривает: «Новая новинка —
в первый
раз в нынешнем году! раненько поспела!» Потом так же медленно берется за персик, вырезывает загнивший бок и, разрезав остальное на
четыре части, не торопясь, кушает их одну за другой, приговаривая: «Вот хоть и подгнил маленько, а сколько еще хорошего места осталось!»
Когда Нижерадзе приходил к ним
в гости (
раза три или
четыре в неделю, вечером), она сама снимала гитару со стены, тщательно вытирала ее платком и передавала ему.
Конца повести она долго не могла дослушать и все разражалась такими искренними горячими слезами, что приходилось прерывать чтение, и последнюю главу они одолели только
в четыре приема. И сам чтец не
раз прослезился при этом.
Но когда, соединив
в принесенной пустой бутылке из-под шампанского водород с кислородом и обмотав бутыль для предосторожности полотенцем, Симановский велел Любке направить горлышко на горящую свечу и когда раздался взрыв, точно
разом выпалили из
четырех пушек, взрыв, от которого посыпалась штукатурка с потолка, тогда Любка струсила и, только с трудом оправившись, произнесла дрожащими губами, но с достоинством...
Женька ждала его
в маленьком скверике, приютившемся между церковью и набережной и состоявшем из десятка жалких тополей. На ней было серое цельное выходное платье, простая круглая соломенная шляпа с черной ленточкой. «А все-таки, хоть и скромно оделась, — подумал Платонов, глядя на нее издали своими привычно прищуренными глазами, — а все-таки каждый мужчина пройдет мимо, посмотрит и непременно три-четыре
раза оглянется: сразу почувствует особенный тон».