Неточные совпадения
В заключение по три часа
в сутки маршировал на дворе градоначальнического
дома один, без
товарищей, произнося самому себе командные возгласы и сам себя подвергая дисциплинарным взысканиям и даже шпицрутенам («причем бичевал себя не притворно, как предшественник его, Грустилов, а по точному разуму законов», — прибавляет летописец).
— Может быть. Едут на обед к
товарищу,
в самом веселом расположении духа. И видят, хорошенькая женщина обгоняет их на извозчике, оглядывается и, им по крайней мере кажется, кивает им и смеется. Они, разумеется, зa ней. Скачут во весь дух. К удивлению их, красавица останавливается у подъезда того самого
дома, куда они едут. Красавица взбегает на верхний этаж. Они видят только румяные губки из-под короткого вуаля и прекрасные маленькие ножки.
И постепенно
в усыпленье
И чувств и дум впадает он,
А перед ним воображенье
Свой пестрый мечет фараон.
То видит он: на талом снеге,
Как будто спящий на ночлеге,
Недвижим юноша лежит,
И слышит голос: что ж? убит.
То видит он врагов забвенных,
Клеветников и трусов злых,
И рой изменниц молодых,
И круг
товарищей презренных,
То сельский
дом — и у окна
Сидит она… и всё она!..
Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только
в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись
дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах,
в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо
в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые
товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак).
Я бросился вон из комнаты, мигом очутился на улице и опрометью побежал
в дом священника, ничего не видя и не чувствуя. Там раздавались крики, хохот и песни… Пугачев пировал с своими
товарищами. Палаша прибежала туда же за мною. Я подослал ее вызвать тихонько Акулину Памфиловну. Через минуту попадья вышла ко мне
в сени с пустым штофом
в руках.
Выпустили Самгина неожиданно и с какой-то обидной небрежностью: утром пришел адъютант жандармского управления с
товарищем прокурора, любезно поболтали и ушли, объявив, что вечером он будет свободен, но освободили его через день вечером. Когда он ехал домой, ему показалось, что улицы необычно многолюдны и
в городе шумно так же, как
в тюрьме.
Дома его встретил доктор Любомудров, он шел по двору
в больничном халате, остановился, взглянул на Самгина из-под ладони и закричал...
«Пролетарская солидарность или — страх, что
товарищи вздуют?» — иронически подумал Самгин, а носильщик сбоку одним глазом заглянул
в его лицо, движением подбородка указав на один из
домов, громко сказал...
Самгин с недоумением, с иронией над собой думал, что ему приятно было бы снова видеть
в доме и на улице защитников баррикады, слышать четкий, мягкий голос
товарища Якова.
Она была тоже
в каком-то ненарушимо-тихом торжественном покое счастья или удовлетворения, молча чем-то наслаждалась, была добра, ласкова с бабушкой и Марфенькой и только
в некоторые дни приходила
в беспокойство, уходила к себе, или
в сад, или с обрыва
в рощу, и тогда лишь нахмуривалась, когда Райский или Марфенька тревожили ее уединение
в старом
доме или напрашивались ей
в товарищи в прогулке.
Вдруг однажды Николай Семенович, возвратясь домой, объявил мне (по своему обыкновению, кратко и не размазывая), чтобы я сходил завтра на Мясницкую,
в одиннадцать часов утра,
в дом и квартиру князя
В—ского, и что там приехавший из Петербурга камер-юнкер Версилов, сын Андрея Петровича, и остановившийся у
товарища своего по лицею, князя
В—ского, вручит мне присланную для переезда сумму.
Проходя по двору, обратно
в дом, я увидел, что Вандик и
товарищ его распорядились уж распрячь лошадей, которые гуляли по двору и щипали траву.
Старик, которого я тут застал, с красным носом и красными шишками по всему лицу, поклонился и вошел
в дом; я за ним, со мной некоторые из
товарищей.
Но и наши не оставались
в долгу.
В то самое время, когда фрегат крутило и било об дно, на него нанесло напором воды две джонки. С одной из них сняли с большим трудом и приняли на фрегат двух японцев, которые неохотно дали себя спасти, под влиянием строгого еще тогда запрещения от правительства сноситься с иноземцами. Третий
товарищ их решительно побоялся, по этой причине, последовать примеру первых двух и тотчас же погиб вместе с джонкой. Сняли также с плывшей мимо крыши
дома старуху.
Они провожали
товарища, много пили и играли до 2 часов, а потом поехали к женщинам
в тот самый
дом,
в котором шесть месяцев тому назад еще была Маслова, так что именно дело об отравлении он не успел прочесть и теперь хотел пробежать его.
Во время своих побывок
дома он входил
в подробности ее жизни, помогал ей
в работах и не прерывал сношений с бывшими
товарищами, крестьянскими ребятами; курил с ними тютюн
в собачьей ножке, бился на кулачки и толковал им, как они все обмануты и как им надо выпрастываться из того обмана,
в котором их держат.
Коля же
в эти мгновения или смотрел нахмуренно
в окно, или разглядывал, не просят ли у него сапоги каши, или свирепо звал Перезвона, лохматую, довольно большую и паршивую собаку, которую с месяц вдруг откуда-то приобрел, втащил
в дом и держал почему-то
в секрете
в комнатах, никому ее не показывая из
товарищей.
Будучи принужден остаться ночевать
в чужом
доме, он боялся, чтоб не отвели ему ночлега где-нибудь
в уединенной комнате, куда легко могли забраться воры, он искал глазами надежного
товарища и выбрал, наконец, Дефоржа.
И вот этот-то почтенный ученик Аракчеева и достойный
товарищ Клейнмихеля, акробат, бродяга, писарь, секретарь, губернатор, нежное сердце, бескорыстный человек, запирающий здоровых
в сумасшедший
дом и уничтожающий их там, человек, оклеветавший императора Александра для того, чтоб отвести глаза императора Николая, брался теперь приучать меня к службе.
Зарядившись
в пивных, студенчество толпами спускается по бульварам вниз на Трубную площадь, с песнями, но уже «Gaudeamus» заменен «Дубинушкой». К ним присоединилось уже несколько белоподкладочников, которые, не желая отставать от
товарищей, сбросили свой щегольской наряд
дома и
в стареньких пальтишках вышагивают по бульварам. Перед «Московскими ведомостями» все останавливаются и орут...
Начиная от «Челышей» и кончая «Семеновной», с первой недели поста актеры жили весело. У них водились водочка, пиво, самовары, были шумные беседы… Начиная с четвертой — начинало стихать. Номера постепенно освобождались: кто уезжал
в провинцию, получив место, кто соединялся с
товарищем в один номер. Начинали коптить керосинки: кто прежде обедал
в ресторане, стал варить кушанье
дома, особенно семейные.
В апреле 1876 года я встретил моего
товарища по сцене — певца Петрушу Молодцова (пел Торопку
в Большом театре, а потом служил со мной
в Тамбове). Он затащил меня
в гости к своему дяде
в этот серый
дом с палисадником,
в котором бродила коза и играли два гимназистика-приготовишки.
Всем помогал С. И. Грибков, а когда умер, пришлось хоронить его
товарищам:
в доме не оказалось ни гроша.
Оказалось, однако, что австрийские сабли не сумели выгнать из Максима его упрямую душу и она осталась, хотя и
в сильно попорченном теле. Гарибальдийские забияки вынесли своего достойного
товарища из свалки, отдали его куда-то
в госпиталь, и вот, через несколько лет, Максим неожиданно явился
в дом своей сестры, где и остался.
Впрочем, почему же не ввести мне сына моего лучшего друга и
товарища детства
в этот очаровательный семейный
дом?
…Письмо ваше от 4 октября получил я
в Петербурге, куда мне прислала его жена. Там я не имел возможности заняться перепиской. Все время проводил
в болтовне
дома с посетителями и старыми
товарищами и друзьями. К жене я возвратился 8-го числа…
…Вся наша ялуторовская артель нетерпеливо меня ждет. Здесь нашел я письма. Аннушка всех созвала на Новый год. Я начну
дома это торжество благодарением богу за награду после 10 лет [10-ти лет — ссылки на поселение.] за возобновление завета с друзьями —
товарищами изгнания… Желаю вам, добрый друг, всего отрадного
в 1850 году. Всем нашим скажите мой дружеский оклик: до свиданья! Где и как, не знаю, но должны еще увидеться…
Меня они родственно балуют — я здесь как
дома и не боюсь им наскучить моею хворостию. Это убеждение вам доказывает, до какой степени они умеют облегчить мое положение. Другие здешние
товарищи помогают им
в этом деле.
— Нет-с, есть. — А повторительно опять тоже такое дело: имел я
в юных летах, когда еще находился
в господском
доме,
товарища, Ивана Ивановича Чашникова, и очень их любил, а они пошли
в откупа, разбогатели и меня, маленького купца, неравно забыли, но, можно сказать, с презреньем даже отвергли, — так я вот желаю, чтобы они увидали, что нижнедевицкий купец Семен Лазарев хотя и бедный человек, а может держать себя на точке вида.
По вечерам
в калитку
дома входили три личности. Первая из этих личностей был высокий рыжий атлет
в полушубке, человек свирепого и решительного вида; вторая, его
товарищ, был прекоренастый черный мужик с волосами, нависшими на лоб. Он был слеп, угрюм и молчалив.
Обстоятельство, по поводу которого я заговорил о гостях, дает мне мысль заявить вам: не найдете ли нужным несколько поотложить переход Райнера и его
товарищей в дом ассоциации?
— Э! Чепуха! Хороший
товарищ выпить на чужой счет. Разве вы сами не видите, что это самый обычный тип завсегдатая при публичном
доме, и всего вероятнее, что он просто здешний кот, которому платят проценты за угощение,
в которое он втравливает посетителей.
— Ах ты, боже мой! — И Лихонин досадливо и нервно почесал себе висок. — Борис же все время вел себя
в высокой степени пошло, грубо и глупо. Что это за такая корпоративная честь, подумаешь? Коллективный уход из редакций, из политических собраний, из публичных
домов. Мы не офицеры, чтобы прикрывать глупость каждого
товарища.
Коля Гладышев был не один, а вместе с товарищем-одноклассником Петровым, который впервые переступал порог публичного
дома, сдавшись на соблазнительные уговоры Гладышева. Вероятно, он
в эти минуты находился
в том же диком, сумбурном, лихорадочном состоянии, которое переживал полтора года тому назад и сам Коля, когда у него тряслись ноги, пересыхало во рту, а огни ламп плясали перед ним кружащимися колесами.
— И тем более, — сказал Лихонин, пропуская вперед приват-доцента, — тем более что этот
дом хранит
в себе столько исторических преданий.
Товарищи! Десятки студенческих поколений смотрят на нас с высоты этих вешалок, и, кроме того,
в силу обычного права, дети и учащиеся здесь платят половину, как
в паноптикуме. Не так ли, гражданин Симеон?
В этом страхе утверждал меня мальчик-товарищ, часто к нам ходивший, кривой Андрюша, сын очень доброй женщины, преданной душевно нашему
дому.
На другой день все объяснилось. Ах, какая это адская интрига! И с каким коварством она пущена
в ход, чтобы забрызгать грязью одного меня и выгородить все остальное!.. Утром я сидел
дома, обдумывая свое положение, как ко мне приехал один из наших офицеров. Он назвал себя депутатом и от имени всех
товарищей пригласил меня оставить полк.
А утром, чуть свет, когда
в доме все еще спали, я уж прокладывал росистый след
в густой, высокой траве сада, перелезал через забор и шел к пруду, где меня ждали с удочками такие же сорванцы-товарищи, или к мельнице, где сонный мельник только что отодвинул шлюзы и вода, чутко вздрагивая на зеркальной поверхности, кидалась
в «лотоки» и бодро принималась за дневную работу.
A Турчанинова между тем сидела
в доме Предварительного Заключения и иногда спокойно перестукивалась о
товарищами и читала книги, которые ей давали, иногда же вдруг впадала
в отчаяние и бешенство, билась о стены, визжала и хохотала.
С получением штатного места пришлось несколько видоизменить modus vivendi. [образ жизни (лат.)] Люберцев продолжал принимать у себя раз
в неделю, но
товарищей посещал уже реже, потому что приходилось и по вечерам работать
дома. Дружеский кружок редел; между членами его мало-помалу образовался раскол. Некоторые члены заразились фантазиями, оказались чересчур рьяными и отделились.
Барин мой, отец его, из полячков был чиновник и никогда, прохвостик,
дома не сидел, а все бегал по своим
товарищам в карты играть, а я один с этой моей воспитомкой, с девчурочкой, и страшно я стал к ней привыкать, потому что скука для меня была тут несносная, и я от нечего делать все с ней упражнялся.
Когда я пришел обедать, я застал
в столовой только Мими, Катеньку, Любочку и St.-Jérôme’а; папа не был
дома, а Володя готовился к экзамену с
товарищами в своей комнате и потребовал обед к себе.
За несколько лет до Александрова «цукание» собиралось было прочно привиться и
в Москве,
в белом
доме на Знаменке, когда туда по какой-то темной причине был переведен из Николаевского кавалерийского училища светлейший князь Дагестанский, привезший с собою из Петербурга, вместе с распущенной развинченностью, а также с модным томным грассированием, и глупую моду «цукать» младших
товарищей.
Впрочем, и она оставляла его
в покое, довольствуясь им как отличным танцором. И, пожалуй, Александров не без проницательности думал иногда, что она считает его за дурачка. Он не обижался. Он отлично знал, что
дома,
в общении с
товарищами и
в болтовне с хорошо знакомыми барышнями у него являются и находчивость, и ловкая поворотливость слова, и легкий незатейливый юмор.
В 1881 году я служил
в театре А.А. Бренко. Мой старый
товарищ и друг, актер
В.Н. Андреев-Бурлак, с которым мы тогда жили вдвоем
в квартирке, при театре на Тверской,
в доме Малкиеля, напечатал тогда
в «Русской мысли» прекрасный рассказ «За отца»,
в котором был описан побег из крепости политического преступника.
Эти строки единственные остались у меня
в памяти из газеты, которая мозолила мне глаза десятки лет
в Москве во всех трактирах, ресторанах, конторах и магазинах.
В доме Чебышева, на Большой Бронной, постоянном обиталище малоимущих студентов Московского университета, действительно оказались двое студентов Андреевых, над которыми побалагурили
товарищи, и этим все и окончилось.
Я взглянул на Глумова и встретил и его устремленные на меня глаза. Мы поняли друг друга. Молча пошли мы от пруда, но не к
дому, а дальше. А Праздников все что-то бормотал, по-видимому, даже не подозревая страшной истины. Дойдя до конца парка, мы очутились на поле. Увы!
в этот момент мы позабыли даже о том, что оставляем позади четверых верных
товарищей…
Словом сказать, мы вышли из суда обеленными, при общем сочувствии собравшейся публики. Мужчины поздравляли нас, дамы плакали и махали платками. Вместе с нами признаны были невинными и прочие наши
товарищи, исключая, впрочем, Редеди и"корреспондента". Первый, за распространение вредных мечтаний
в среде ситцевых фабрикантов, был присужден к заключению
в смирительный
дом; последний, за написание
в Проплеванной фельетона о"негодяе" — к пожизненному трепету.
Ужас был
в доме Морозова. Пламя охватило все службы. Дворня кричала, падая под ударами хищников. Сенные девушки бегали с воплем взад и вперед.
Товарищи Хомяка грабили
дом, выбегали на двор и бросали
в одну кучу дорогую утварь, деньги и богатые одежды. На дворе, над грудой серебра и золота, заглушая голосом шум, крики и треск огня, стоял Хомяк
в красном кафтане.
И закурил же он у нас, парень! Да так, что земля стоном стоит, по городу-то гул идет.
Товарищей понабрал, денег куча, месяца три кутил, все спустил. «Я, говорит, бывало, как деньги все покончу,
дом спущу, все спущу, а потом либо
в наемщики, либо бродяжить пойду!» С утра, бывало, до вечера пьян, с бубенчиками на паре ездил. И уж так его любили девки, что ужасти. На торбе хорошо играл.
Мы должны вступить
в дом акцизного чиновника Бизюкина, куда сегодня прибыли давно жданные
в город петербургские гости: старый университетский
товарищ акцизника князь Борноволоков, ныне довольно видный петербургский чиновник, разъезжающий с целию что-то ревизовать и что-то вводить, и его секретарь Термосесов, также некогда знакомец и одномысленник Бизюкина.