Неточные совпадения
— Вот этот желтый господин
в очках, — продолжал Обломов, — пристал ко мне: читал ли я речь какого-то
депутата, и глаза вытаращил на меня, когда я сказал, что не читаю газет.
Тут его как бы взяли
в плен знакомые и незнакомые люди, засыпали деловитыми вопросами, подходили с венками депутации городской думы, служащих Варавки, еще какие-то
депутаты.
Его слушали очень внимательно, многие головы одобрительно склонялись, слышны были краткие, негромкие междометия, чувствовалось, что
в ответ на его дружеские улыбки люди тоже улыбаются, а один
депутат, совершенно лысый, двигал серыми ушами, точно заяц.
— Мира! — решительно и несколько визгливо заявил Ногайцев и густо покраснел. — Неудобно, знаете, несвоевременно
депутату Думы воевать с мужиками
в эти дни, когда… вы понимаете? И я вас убедительно прошу: поехать к мужичишкам, предложить им мировую. А то, знаете, узнают газеты, подхватят. А так — тихо, мирно…
Клим Иванович Самгин был не настолько честолюбив, чтоб представить себя одним из
депутатов или даже лидером партии, но он вспомнил мнение Лютова о нем и, нимало не напрягая воображение, вполне ясно увидел себя
в ложе членов правительства.
Он почувствовал себя ошеломленным, прочитав, что
в Петербурге организован Совет рабочих
депутатов.
— А меня, батенька, привезли на грузовике, да-да! Арестовали, черт возьми! Я говорю: «Послушайте, это… это нарушение закона, я,
депутат, неприкосновенен». Какой-то студентик, мозгляк, засмеялся: «А вот мы, говорит, прикасаемся!» Не без юмора сказал, а? С ним — матрос, эдакая, знаете, морда: «Неприкосновенный? — кричит. — А наши
депутаты, которых
в каторгу закатали, — прикосновенны?» Ну, что ему ответишь? Он же — мужик, он ничего не понимает…
Прищурясь, вытянув шею вперед, он утвердительно кивнул головой кому-то из
депутатов в первом ряду кресел, показал ему зубы и заговорил домашним, приятельским тоном, поглаживая левой рукой лацкан сюртука, край пюпитра, тогда как правая рука медленно плавала
в воздухе, как бы разгоняя невидимый дым.
— Ура! — кричала она. — Клим, голубчик, подумай: у нас тоже организовался Совет рабочих
депутатов! — И всегда просила, приказывала: — Сбегай
в Техническое, скажи Гогину, что я уехала
в Коломну; потом —
в Шанявский, там найдешь Пояркова, и вот эти бумажки — ему! Только, пожалуйста,
в университет поспей до четырех часов.
Затем
в десятый раз припомнились стихи Брюсова о «грядущих гуннах» и чьи-то слова по поводу осуждения на каторгу депутатов-социалистов...
Впереди толпы шагали, подняв
в небо счастливо сияющие лица, знакомые фигуры
депутатов Думы, люди
в мундирах, расшитых золотом, красноногие генералы, длинноволосые попы, студенты
в белых кителях с золочеными пуговицами, студенты
в мундирах, нарядные женщины, подпрыгивали, точно резиновые, какие-то толстяки и, рядом с ними, бедно одетые, качались старые люди с палочками
в руках, женщины
в пестрых платочках, многие из них крестились и большинство шагало открыв рты, глядя куда-то через головы передних, наполняя воздух воплями и воем.
— Подожди, куда ты? — остановил он Самгина и тотчас начал: — Власть взял на себя Временный комитет Думы, и образовался — как
в пятом году — Совет рабочих
депутатов. Это — что же будет: двоевластие? — спросил он, пытаясь остановить на лице Самгина дрожащие глаза.
Среда,
в которой он вращался, адвокаты с большим самолюбием и нищенской практикой, педагоги средней школы, замученные и раздраженные своей практикой, сытые, но угнетаемые скукой жизни эстеты типа Шемякина, женщины, которые читали историю Французской революции, записки m-me Роллан и восхитительно путали политику с кокетством, молодые литераторы, еще не облаянные и не укушенные критикой, собакой славы, но уже с признаками бешенства
в их отношении к вопросу о социальной ответственности искусства, представители так называемой «богемы», какие-то молчаливые
депутаты Думы, причисленные к той или иной партии, но, видимо, не уверенные, что программы способны удовлетворить все разнообразие их желаний.
Около эстрады стоял, с бокалом
в руке,
депутат Думы Воляй-Марков, прозванный Медным Всадником за его сходство с царем Петром, — стоял и, пронзая пальцем воздух над плечом своим, говорил что-то, но слышно было не его слова, а слова человечка, небольшого, рядом с Марковым.
— Да, конечно. И кто не понимает этого, тот не понимает Францию. Это у вас возможны города, вот такие, пришитые сбоку, как этот. Я не понимаю: что выражает Петербург? Вы потому все такие растрепанные, что у вас нет центра, нет своего Парижа. Поэтому все у вас — неясно, запутано, бессвязно. Вот, например, — ты. Почему ты не
депутат, не
в Думе? Ты — умный, знающий, но — где,
в чем твое честолюбие?
— Большевиков —
депутатов Думы осудили
в каторгу… но кого это удовлетворило?
Вечером сидел
в театре, любуясь, как знаменитая Лавальер, играя роль жены депутата-социалиста, комического буржуа, храбро пляшет, показывая публике коротенькие черные панталошки из кружев, и как искусно забавляет она какого-то экзотического короля, гостя Парижа. Домой пошел пешком, соблазняло желание взять женщину, но — не решился.
— К добру эта привычка не приведет меня. Я уже человек скомпрометированный, — высказал несколько неосторожных замечаний по поводу намерения Столыпина арестовать рабочих —
депутатов Думы.
В нашем министерстве искали, как бы придать беззаконию окраску законности. Получил внушение с предупреждением.
— «Если, говорит,
в столице, где размещен корпус гвардии, существует департамент полиции и еще многое такое, — оказалось возможным шестинедельное существование революционного совета рабочих
депутатов, если возможны
в Москве баррикады, во флоте — восстания и по всей стране — дьявольский кавардак, так все это надобно понимать как репетицию революции…»
«Мужественный и умный человек. Во Франции он был бы
в парламенте
депутатом от своего города. Ловцов — деревенский хулиган. Хитрая деревня посылает его вперед, ставит на трудные места как человека, который ей не нужен, которого не жалко».
Он говорил просто, свободно переходя от предмета к предмету, всегда знал обо всем, что делается
в мире,
в свете и
в городе; следил за подробностями войны, если была война, узнавал равнодушно о перемене английского или французского министерства, читал последнюю речь
в парламенте и во французской палате
депутатов, всегда знал о новой пиесе и о том, кого зарезали ночью на Выборгской стороне.
Помню, как однажды,
в Чистый Четверг, зайдя
в храм, увидел я (тогда «
депутат» [С. Н. Булгаков был избран
депутатом II Государственной Думы от Орловской губернии как беспартийный «христианский социалист».
Я пошел к интенданту (из иезуитов) и, заметив ему, что это совершеннейшая роскошь высылать человека, который сам едет и у которого визированный пасс
в кармане, — спросил его,
в чем дело? Он уверял, что сам так же удивлен, как я, что мера взята министром внутренних дел, даже без предварительного сношения с ним. При этом он был до того учтив, что у меня не осталось никакого сомнения, что все это напакостил он. Я написал разговор мой с ним известному
депутату оппозиции Лоренцо Валерио и уехал
в Париж.
Когда дело поступило
в Большой совет, два иезуитствующие
депутата подняли голос против меня, но ничего не сделали.
Почти никогда
депутаты не принимали участия
в собраниях
в Понтиньи и «Union pour la vérité».
Я показал бумагу от Каменева,
в которой говорилось, что ВАДК зарегистрирована
в московском Совете рабочих
депутатов.
Когда нужно было хлопотать о членах Союза писателей, освобождать их из тюрьмы или охранять от грозящего выселения из квартир, то обыкновенно меня просили ездить для этого к Каменеву,
в помещение московского Совета рабочих
депутатов, бывший дом московского генерал-губернатора.
Поездку с
депутатами Наке устроил с даровыми билетами. Таким образом я пробрался из Андалузии
в Сарагоссу и Барселону, а оттуда на Пиринеи, во Францию и
в Швейцарию. Но это случилось уже к августу.
Несколько молодых
депутатов из крайней левой дружили с нами, нас принимал и Кастеляро
в своей скромной квартире — тогда уже первая по таланту и обаянию фигура Кортесов, все такой же простой и общительный, каким я его зазнал
в Берне на конгрессе всего какой-нибудь год назад.
Ж.Симон тогда смотрел еще совсем не стариком, а он был уже
в Февральскую революцию
депутатом и известным профессором философии. Вблизи я увидал его впервые и услыхал его высокий"нутряной"голос с певучими интонациями. Когда Гамбетта познакомил нас с ним, он, узнав, что я молодой русский писатель, сказал с тонкой усмешкой...
В окрестностях Севильи,
в одной упраздненной церкви, наши спутники-депутаты устроили такой митинг, где заставили говорить и Наке, и даже меня.
Мы
в конце моего пребывания
в Испании поехали целой группой корреспондентов и
депутатов (о чем я ниже расскажу подробнее) на юг Испании, и
в больших городах депутаты-республиканцы устраивали митинги.
Припоминаю один инцидент, который впоследствии был связующим звеном с моим изучением нашего раскола старообрядчества. На вечернем журфиксе у священника Раевского я познакомился с одним русским химиком. Мы разговорились, и он мне как"бытописателю"рассказал про курьезных соседей своих по отелю —
депутатов старообрядцев из Белой Криницы, живущих
в Вене по делу об освобождении их от воинской повинности.
Состав
депутатов дышал злостью реакции обезумевших от страха"буржуев". Гамбетта был как бы
в"безвестном отсутствии", не желая рисковать возвращением. Слова"республиканская свобода"отзывались горькой иронией, и для каждого ясно было то, что до тех пор, пока страна не придет
в себя, ей нужен такой хитроумный старик, как автор"Истории Консульства и Империи".
На галерее я ни разу не сидел, а попадал прямо
в залу, где, как известно,
депутаты сидят на скамейках без пюпитров или врассыпную, где придется. Мне могут, пожалуй, и не поверить, если я скажу, что раз
в один из самых интересных вечеров и уже
в очень поздний час я сидел
в двух шагах от тогдашнего первого министра Дизраэли, который тогда еще не носил титула лорда Биконсфильда. Против скамейки министров сидел лидер оппозиции Гладстон, тогда еще свежий старик, неизменно серьезный и внушительный.
Главное ядро составляли тогда бельгийские и немецкие представители рабочих коопераций и кружков.
В Брюсселе движение уже давно назревало. Немцы еще не были тогда тем, чем они стали позднее, после войны 1870 года. Трудно было и представить себе тогда, то есть
в конце 60-х годов, что у них социал-демократическая партия так разовьется и даст через тридцать с небольшим лет чуть не сто
депутатов в рейхстаг.
Гамбетта, приведя меня
в Salle de pas perdus"Законодательного корпуса", как тогда называлась Палата
депутатов, познакомил меня тут же с тремя членами оппозиции...
Тогда он смотрел еще очень моложаво, постарше меня, но все-таки он человек скорее нашего поколения. Наружности он был скромной, вроде англиканского пастора, говорил тихо, сдержанно, без всякого краснобайства, но с тонкими замечаниями и оценками. Он
в то время принадлежал исключительно литературе и журнализму и уже позднее выступил на политическую арену,
депутатом, и дошел до звания министра по ирландским делам
в министерстве Гладстона.
Читал Вирхов без всякого особого преподавательского таланта, а
в Палате я его не слыхал. Я даже не помню, был ли он уже тогда
депутатом.
Из"янки"он опять перешел
в подданство королевы Виктории, нажил состояние, женился на богатой и очень милой англичанке, устроился
в Лондоне и попал
депутатом в палату общин.
В Мадриде я как газетный корреспондент поставлен был сразу
в довольно выгодные условия. Всем этим я был обязан Наке. Он сейчас же познакомился
в самом бойком политическом клубе со всеми иностранными корреспондентами, завел знакомство и с испанцами вплоть до выдающихся
депутатов левой парламентской партии, где были уже не только республиканцы, но и социалисты, хотя и
в ничтожном меньшинстве.
Сам же Кастеляро тогда совсем не метил
в президенты республики, каким судьба сделала его, но и тогда он был
в душе республиканец, но централист, а не федералист, что и сказалось во всей его политической"платформе"и как простого
депутата, и как президента.
В Андалузию мне удалось попасть опять благодаря юркости и знакомствам моего Наке. Он примкнул к целой группе
депутатов, все больше из республиканской оппозиции, для поездки
в южные города, где те должны были собирать митинги и выступать на них как ораторы.
Главной фигурой
в группе
депутатов был Гарридо, известный социалист, последователь доктрины Фурье, недавний эмигрант и государственный преступник. Он всего больше и выступал на народных митингах, начиная с первого нашего привала
в Кордове.
Зала заседаний сохраняет и по сей день свою средневековую обшивку деревом. Она узка и тесна для числа членов. Если б
в ней был амфитеатр, как во всех остальных парламентах, то
депутатам хватило бы сидений. Но"священная"традиция для истого британца выше всего. И часть
депутатов обречена была на обязательное манкирование заседаний.
Его разговор с нашими
депутатами (роль Телепнева играл я) описан мною без всяких прикрас и всего каких-нибудь четыре года спустя, когда все еще свежо сохранялось
в памяти.
Неужели пытаемые
в лабораториях лягушки были английским
депутатам ближе и дороже, чем болгарские девушки и дети, насилуемые и избиваемые башибузуками?
— Имею мало… что имею — мое! — повторял Лохманович. Собирались уже уходить, когда один из мужиков, допущенных
в качестве
депутатов, разгреб
в углу погреба кучу мякины: под ней оказались рядом обе кадушки…
Против нашего дома жил
в собственном же доме С. И. Аничков, старый, богатый холостяк, слывший очень умным и даже ученым человеком; это мнение подтверждалось тем, что он был когда-то послан
депутатом от Оренбургского края
в известную комиссию, собранную Екатериною Второй для рассмотрения существующих законов.
Поехал и мой отец, но сейчас воротился и сказал, что бал похож на похороны и что весел только
В.**, двое его адъютантов и старый
депутат, мой книжный благодетель, С. И. Аничков, который не мог простить покойной государыне, зачем она распустила
депутатов, собранных для совещания о законах, и говорил, что «пора мужской руке взять скипетр власти…».