Неточные совпадения
Прогулки, чтенье, сон глубокой,
Лесная тень, журчанье струй,
Порой белянки черноокой
Младой и свежий поцелуй,
Узде послушный конь ретивый,
Обед довольно прихотливый,
Бутылка светлого вина,
Уединенье, тишина:
Вот жизнь Онегина святая;
И нечувствительно он ей
Предался, красных летних
днейВ беспечной неге не считая,
Забыв и
город, и друзей,
И скуку праздничных затей.
Достаточно сказать только, что есть
в одном
городе глупый человек, это уже и личность; вдруг выскочит господин почтенной наружности и закричит: «Ведь я тоже человек, стало быть, я тоже глуп», — словом, вмиг смекнет,
в чем
дело.
— Управитель так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За
делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да
в город, да полтора года и просидел немец
в тюрьме.
Немного спустя принесли к нему, точно, приглашенье на бал к губернатору, —
дело весьма обыкновенное
в губернских
городах: где губернатор, там и бал, иначе никак не будет надлежащей любви и уважения со стороны дворянства.
Так совершилось
дело. Оба решили, чтобы завтра же быть
в городе и управиться с купчей крепостью. Чичиков попросил списочка крестьян. Собакевич согласился охотно и тут же, подошед к бюро, собственноручно принялся выписывать всех не только поименно, но даже с означением похвальных качеств.
Впрочем, хотя эти деревца были не выше тростника, о них было сказано
в газетах при описании иллюминации, что «
город наш украсился, благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых дерев, дающих прохладу
в знойный
день», и что при этом «было очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали
в избытке благодарности и струили потоки слез
в знак признательности к господину градоначальнику».
Не загляни автор поглубже ему
в душу, не шевельни на
дне ее того, что ускользает и прячется от света, не обнаружь сокровеннейших мыслей, которых никому другому не вверяет человек, а покажи его таким, каким он показался всему
городу, Манилову и другим людям, и все были бы радешеньки и приняли бы его за интересного человека.
— Ваше сиятельство! да кто ж из нас, как следует, хорош? Все чиновники нашего
города — люди, имеют достоинства и многие очень знающие
в деле, а от греха всяк близок.
— Будьте покойны, я переговорю об этом
деле с некоторыми юрисконсультами. С вашей стороны тут ничего не должно прилагать; вы должны быть совершенно
в стороне. Я же теперь могу жить
в городе, сколько мне угодно.
—
В город? Да как же?.. а дом-то как оставить? Ведь у меня народ или вор, или мошенник:
в день так оберут, что и кафтана не на чем будет повесить.
Точно ли так велика пропасть, отделяющая ее от сестры ее, недосягаемо огражденной стенами аристократического дома с благовонными чугунными лестницами, сияющей медью, красным деревом и коврами, зевающей за недочитанной книгой
в ожидании остроумно-светского визита, где ей предстанет поле блеснуть умом и высказать вытверженные мысли, мысли, занимающие по законам моды на целую неделю
город, мысли не о том, что делается
в ее доме и
в ее поместьях, запутанных и расстроенных благодаря незнанью хозяйственного
дела, а о том, какой политический переворот готовится во Франции, какое направление принял модный католицизм.
— Не я-с, Петр Петрович, наложу-с <на> вас, а так как вы хотели бы послужить, как говорите сами, так вот богоугодное
дело. Строится
в одном месте церковь доброхотным дательством благочестивых людей. Денег нестает, нужен сбор. Наденьте простую сибирку… ведь вы теперь простой человек, разорившийся дворянин и тот же нищий: что ж тут чиниться? — да с книгой
в руках, на простой тележке и отправляйтесь по
городам и деревням. От архиерея вы получите благословенье и шнурованную книгу, да и с Богом.
Выдумали, что
в деревне тоска… да я бы умер от тоски, если бы хотя один
день провел
в городе так, как проводят они!
Что ж за вздор,
в самом
деле, разнесли по
городу?
В большом зале генерал-губернаторского дома собралось все чиновное сословие
города, начиная от губернатора до титулярного советника: правители канцелярий и
дел, советники, асессоры, Кислоедов, Красноносов, Самосвистов, не бравшие, бравшие, кривившие душой, полукривившие и вовсе не кривившие, — все ожидало с некоторым не совсем спокойным ожиданием генеральского выхода.
— Соседи, — продолжал он как-то особенно весело. — Я ведь всего третий
день в городе. Ну-с, пока до свидания.
— Это мы хорошо сделали, что теперь ушли, — заторопилась, перебивая, Пульхерия Александровна, — он куда-то по
делу спешил; пусть пройдется, воздухом хоть подышит… ужас у него душно… а где тут воздухом-то дышать? Здесь и на улицах, как
в комнатах без форточек. Господи, что за
город!.. Постой, посторонись, задавят, несут что-то! Ведь это фортепиано пронесли, право… как толкаются… Этой девицы я тоже очень боюсь…
Он лет семи и гуляет
в праздничный
день, под вечер, с своим отцом за
городом.
Сибирь. На берегу широкой, пустынной реки стоит
город, один из административных центров России;
в городе крепость,
в крепости острог.
В остроге уже девять месяцев заключен ссыльнокаторжный второго разряда, Родион Раскольников. Со
дня преступления его прошло почти полтора года.
В городах целый
день били
в набат: созывали всех, но кто и для чего зовет, никто не знал того, а все были
в тревоге.
Платон Михайлыч
город любит,
Москву; за что
в глуши он
дни свои погубит!
— Пан полковник, пан полковник! — говорил жид поспешным и прерывистым голосом, как будто бы хотел объявить
дело не совсем пустое. — Я был
в городе, пан полковник!
В полтора
дня поход был сделан, и запорожцы показались перед
городом.
Иванов
день прошел торжественно. Иван Матвеевич накануне не ходил
в должность, ездил как угорелый по
городу и всякий раз приезжал домой то с кульком, то с корзиной.
Боже сохрани! Проститься, уехать
в город, на новую квартиру! Потянулась бы за этим длинная ночь, скучное завтра, невыносимое послезавтра и ряд
дней все бледнее, бледнее…
Обломов не казал глаз
в город, и
в одно утро мимо его окон повезли и понесли мебель Ильинских. Хотя уж ему не казалось теперь подвигом переехать с квартиры, пообедать где-нибудь мимоходом и не прилечь целый
день, но он не знал, где и на ночь приклонить голову.
Начал гаснуть я над писаньем бумаг
в канцелярии; гаснул потом, вычитывая
в книгах истины, с которыми не знал, что делать
в жизни, гаснул с приятелями, слушая толки, сплетни, передразниванье, злую и холодную болтовню, пустоту, глядя на дружбу, поддерживаемую сходками без цели, без симпатии; гаснул и губил силы с Миной: платил ей больше половины своего дохода и воображал, что люблю ее; гаснул
в унылом и ленивом хождении по Невскому проспекту, среди енотовых шуб и бобровых воротников, — на вечерах,
в приемные
дни, где оказывали мне радушие как сносному жениху; гаснул и тратил по мелочи жизнь и ум, переезжая из
города на дачу, с дачи
в Гороховую, определяя весну привозом устриц и омаров, осень и зиму — положенными
днями, лето — гуляньями и всю жизнь — ленивой и покойной дремотой, как другие…
— Какой еще жизни и деятельности хочет Андрей? — говорил Обломов, тараща глаза после обеда, чтоб не заснуть. — Разве это не жизнь? Разве любовь не служба? Попробовал бы он! Каждый
день — верст по десяти пешком! Вчера ночевал
в городе,
в дрянном трактире, одетый, только сапоги снял, и Захара не было — все по милости ее поручений!
На другой
день он, с листом гербовой бумаги, отправился
в город, сначала
в палату, и ехал нехотя, зевая и глядя по сторонам. Он не знал хорошенько, где палата, и заехал к Ивану Герасимычу спросить,
в каком департаменте нужно засвидетельствовать.
Но осенние вечера
в городе не походили на длинные, светлые
дни и вечера
в парке и роще. Здесь он уж не мог видеть ее по три раза
в день; здесь уж не прибежит к нему Катя и не пошлет он Захара с запиской за пять верст. И вся эта летняя, цветущая поэма любви как будто остановилась, пошла ленивее, как будто не хватило
в ней содержания.
—
В самом
деле, какие подвиги: садись
в коляску или на корабль, дыши чистым воздухом, смотри на чужие страны,
города, обычаи, на все чудеса… Ах, ты! Ну, скажи, что твои
дела, что
в Обломовке?
Три
дня сряду ездил он
в город к Ольге и обедал у них, под предлогом, что у него там еще не устроено, что на этой неделе он съедет и оттого не располагается на новой квартире, как дома.
Глядеть весь
город съехался,
Как
в день базарный, пятницу,
Через неделю времени
Ермил на той же площади
Рассчитывал народ.
На площадь на торговую
Пришел Ермило (
в городеТот
день базарный был),
Стал на воз, видим: крестится...
Сказав таким образом о заблуждениях и о продерзостях людей наглых и злодеев, желая, елико нам возможно, пособием господним, о котором
дело здесь, предупредить и наложить узду всем и каждому, церковным и светским нашей области подданным и вне пределов оныя торгующим, какого бы они звания и состояния ни были, — сим каждому повелеваем, чтобы никакое сочинение,
в какой бы науке, художестве или знании ни было, с греческого, латинского или другого языка переводимо не было на немецкий язык или уже переведенное, с переменою токмо заглавия или чего другого, не было раздаваемо или продаваемо явно или скрытно, прямо или посторонним образом, если до печатания или после печатания до издания
в свет не будет иметь отверстого дозволения на печатание или издание
в свет от любезных нам светлейших и благородных докторов и магистров университетских, а именно: во граде нашем Майнце — от Иоганна Бертрама де Наумбурха
в касающемся до богословии, от Александра Дидриха
в законоучении, от Феодорика де Мешедя во врачебной науке, от Андрея Елера во словесности, избранных для сего
в городе нашем Ерфурте докторов и магистров.
Я намедни посылал
в город к Ивану Афанасьичу воз муки и записку об этом
деле: так они опять-таки отвечают, что и рад бы стараться для Петра Александрыча, но
дело не
в моих руках, а что, как по всему видно, так вряд ли и через два месяца получится ваша квитанция.
Общество было для него необходимо, где бы он ни жил;
в Москве или за границей, он всегда живал одинаково открыто и
в известные
дни принимал у себя весь
город.
На десятый
день после приезда
в город Кити заболела. У нее сделалась головная боль, рвота, и она всё утро не могла встать с постели.
К вечеру этого
дня, оставшись одна, Анна почувствовала такой страх за него, что решилась было ехать
в город, но, раздумав хорошенько, написала то противоречивое письмо, которое получил Вронский, и, не перечтя его, послала с нарочным.
Влиянию его содействовало: его богатство и знатность; прекрасное помещение
в городе, которое уступил ему старый знакомый, Ширков, занимавшийся финансовыми
делами и учредивший процветающий банк
в Кашине; отличный повар Вронского, привезенный из деревни; дружба с губернатором, который был товарищем, и еще покровительствуемым товарищем, Вронского; а более всего — простые, ровные ко всем отношения, очень скоро заставившие большинство дворян изменить суждение о его мнимой гордости.
Уже несколько
дней графиня Лидия Ивановна находилась
в сильнейшем волнении. Она узнала, что Анна с Вронским
в Петербурге. Надо было спасти Алексея Александровича от свидания с нею, надо было спасти его даже от мучительного знания того, что эта ужасная женщина находится
в одном
городе с ним и что он каждую минуту может встретить ее.
Вронский понял, что дальнейшие попытки тщетны и что надо пробыть
в Петербурге эти несколько
дней, как
в чужом
городе, избегая всяких сношений с прежним светом, чтобы не подвергаться неприятностям и оскорблениям, которые были так мучительны для него.
— Знаешь ли что? — говорил
в ту же ночь Базаров Аркадию. — Мне
в голову пришла великолепная мысль. Твой отец сказывал сегодня, что он получил приглашение от этого вашего знатного родственника. Твой отец не поедет; махнем-ка мы с тобой
в ***; ведь этот господин и тебя зовет. Вишь, какая сделалась здесь погода; а мы прокатимся,
город посмотрим. Поболтаемся
дней пять-шесть, и баста!
— Помилуйте, батюшка, как можно! — залепетал Тимофеич (он вспомнил строгий наказ, полученный от барина при отъезде). —
В город по господским
делам ехали да про вашу милость услыхали, так вот и завернули по пути, то есть — посмотреть на вашу милость… а то как же можно беспокоить!
В город Анна Сергеевна являлась очень редко, большею частью по
делам, и то ненадолго.
Тогда Ситников вскочил
в коляску и, загремев на двух проходивших мужиков: «Наденьте шапки, дураки!» — потащился
в город, куда прибыл очень поздно и где на следующий
день у Кукшиной сильно досталось двум «противным гордецам и невежам».
Он даже повторял эти, иногда тупые или бессмысленные, выходки и, например,
в течение нескольких
дней, ни к селу ни к
городу, все твердил: «Ну, это
дело девятое!» — потому только, что сын его, узнав, что он ходил к заутрене, употребил это выражение.
Десяти
дней не прошло со времени его возвращения
в Марьино, как уже он опять, под предлогом изучения механизма воскресных школ, скакал
в город, а оттуда
в Никольское.
Матушка ваша за мною
в город посылали; мы вам кровь пустили, сударыня; теперь извольте почивать, а
дня этак через два мы вас, даст Бог, на ноги поставим».
На следующий
день он явился
в квартиру г-на Яффа, который, как истый светский человек, не жалуя деревенского одиночества, поселился
в уездном
городе, «поближе к барышням», как он выражался. Чертопханов не застал Яффа: он, по словам камердинера, накануне уехал
в Москву.