Неточные совпадения
Клим стоял сзади и
выше всех, он хорошо видел, что хромой ударил в пустое место. А когда мужик, неуклюже покачнувшись, перекинулся за
борт, плашмя грудью, Клим уверенно подумал...
Паруса, туманно видимые из-за бакборта [Бакборт — левый, по ходу судна,
борт.] и
выше бугшприта, полные неистовой силы шторма, валились всей громадой назад, чтобы, перейдя вал, выпрямиться, а затем, склоняясь над бездной, мчать судно к новым лавинам.
На широких, белых, как снег, парусах и то́пселях одни за другими вылетают длинные расшивы с
высокими носами, с узкими кормами, с
бортами, огороженными низкими перильцами; вдогонку за ними бегут большие, грузные, но легкие на ходу гусянки с небольшой оснасткой и с низкими, открытыми
бортами; дальше черепашьим шагом плетутся нагруженные пермскою солью уемистые, неуклюжие ладьи, бархоты, шитики и проконопаченные мочалом межеумки, вдали сверкают белизной ветлужские сплавные беляны, чернеют густо осмоленные кладнушки.
Назанский печально, с долгим вздохом покачал головой и опустил ее вниз. Лодка вошла в камыши. Ромашов опять взялся за весла.
Высокие зеленые жесткие стебли, шурша о
борта, важно и медленно кланялись. Тут было и темнее и прохладнее, чем на открытой воде.
Симонов был человек неглупый; но, тем не менее, идя к Рожественскому попу, всю дорогу думал — какой это табак мог у них расти в деревне. Поручение свое он исполнил очень скоро и чрез какие-нибудь полчаса привел с собой
высокого, стройненького и заметно начинающего франтить, гимназиста; волосы у него были завиты; из-за
борта вицмундирчика виднелась бронзовая цепочка; сапоги светло вычищены.
— Нет? — подхватила Дэзи тоном
выше. — Давайте расскажем Гарвею о Фрези Грант. Ну, Больт, — обратилась она к матросу, стоявшему у
борта, — это по твоей специальности. Никто не умеет так рассказать, как ты, историю Фрези Грант. Сколько раз ты ее рассказывал?
Смолили ванты [Ванты — веревочная лестница, идущая от
бортов к марсам и от марсов
выше, до верхушки мачты.], разбирали бухты [Бухта — длинный конец веревки, сложенной в несколько рядов.] веревок, а двое маляров, подвешенные на беседках [Беседка — маленькая скамеечка вроде тех, на которых красят стены городских домов.], красили толстую горластую дымовую трубу.
Издали в густой теплой темноте ночи не было видно его очертаний, но
высокие огни на мачтах, сигнальные огни на мостике и ряд круглых светящихся иллюминаторов вдоль
борта позволяли догадываться о его размерах и формах.
К седому итальянцу подошли еще двое: старик, в черном сюртуке, в очках, и длинноволосый юноша, бледный, с
высоким лбом, густыми бровями; они все трое встали к
борту, шагах в пяти от русских, седой тихонько говорил...
Пароход пошел тише. О белые
борта плескалась и всхлипывала, точно жалуясь, мутно-зеленая вода; мраморные дома,
высокие башни, ажурные террасы не отражались в ней. Раскрылась черная пасть порта, тесно набитая множеством судов.
Волны заглядывали к нам через
борта и сердито шумели; чем дальше выносило нас в пролив, тем они становились
выше.
Тогда перед глазами баб, сидевших на завалинке, снова обозначались дрожащие очертания рыбаков и лодки, снова выступали из мрака
высокие фигуры Петра и Глеба Савиновых, которые стояли на носу и, приподняв над головою правую руку, вооруженную острогою, перегнувшись корпусом через
борт, казались висевшими над водою, отражавшею багровый круг света.
К полуночи доплыли до переката, причалили пустую баржу
борт о
борт к сидевшей на камнях; артельный староста, ядовитый старичишка, рябой хитрец и сквернослов, с глазами и носом коршуна, сорвав с лысого черепа мокрый картуз, крикнул
высоким, бабьим голосом...
Он сошел на мол и стал как раз напротив того места, где стояла Елена, облокотившаяся на буковые перила
борта. Ветер раздувал его серую крылатку, и сам он, со своим
высоким ростом и необычайной худобой, с остренькой бородкой и длинными седеющими волосами, которые трепались из-под широкополой, черной шляпы, имел в наружности что-то добродушно комично-воинственное, напоминавшее Дон-Кихота, одетого по моде радикалов семидесятых годов.
Оба, он и солдат, тихо пробираются к носу, потом становятся у
борта и молча глядят то вверх, то вниз. Наверху глубокое небо, ясные звезды, покой и тишина — точь-в-точь как дома в деревне, внизу же — темнота и беспорядок. Неизвестно для чего, шумят
высокие волны. На какую волну ни посмотришь, всякая старается подняться
выше всех, и давит, и гонит другую; на нее с шумом, отсвечивая своей белой гривой, налетает третья, такая же свирепая и безобразная.