Неточные совпадения
Осип (
выходит и говорит за сценой).Эй, послушай,
брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели
к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб все живее, а не то, мол, барин сердится. Стой, еще письмо не готово.
После обеда, когда Долли
вышла в свою комнату, Анна быстро встала и подошла
к брату, который закуривал сигару.
Не зная, когда ему можно будет выехать из Москвы. Сергей Иванович не телеграфировал
брату, чтобы
высылать за ним. Левина не было дома, когда Катавасов и Сергей Иванович на тарантасике, взятом на станции, запыленные как арапы, в 12-м часу дня подъехали
к крыльцу Покровского дома. Кити, сидевшая на балконе с отцом и сестрой, узнала деверя и сбежала вниз встретить его.
Они вместе
вышли. Вронский шел впереди с матерью. Сзади шла Каренина с
братом. У выхода
к Вронскому подошел догнавший его начальник станции.
«Да, что-то есть во мне противное, отталкивающее,—думал Левин,
вышедши от Щербацких и пешком направляясь
к брату.
Но Каренина не дождалась
брата, а, увидав его, решительным легким шагом
вышла из вагона. И, как только
брат подошел
к ней, она движением, поразившим Вронского своею решительностью и грацией, обхватила
брата левою рукой за шею, быстро притянула
к себе и крепко поцеловала. Вронский, не спуская глаз, смотрел на нее и, сам не зная чему, улыбался. Но вспомнив, что мать ждала его, он опять вошел в вагон.
Больной удержал в своей руке руку
брата. Левин чувствовал, что он хочет что-то сделать с его рукой и тянет ее куда-то. Левин отдавался замирая. Да, он притянул ее
к своему рту и поцеловал. Левин затрясся от рыдания и, не в силах ничего выговорить,
вышел из комнаты.
Николай Петрович то и дело входил на цыпочках
к брату и на цыпочках
выходил от него; тот забывался, слегка охал, говорил ему по-французски: «Couchez-vous», [Ложитесь (фр.).] — и просил пить.
И мужики надеялись, думали: «Шалишь,
брат! ужо тебя
к ответу потянут, голубчика; вот ты ужо напляшешься, жила ты этакой!..» А вместо того
вышло — как вам доложить? сам Господь не разберет, что такое
вышло!
Мальчик с пальчик увидал, что людоед спит, подкрался
к нему и вынул у него из кармана горсть золота, роздал
братьям. Потом он потихоньку разул его. Когда он разул его, он надел сам семиверстные сапоги, велел
братьям крепче взяться рука с рукой и держаться за него. И он побежал так скоро, что сейчас же
вышел из леса и нашел дом.
По дороге
к Ивану пришлось ему проходить мимо дома, в котором квартировала Катерина Ивановна. В окнах был свет. Он вдруг остановился и решил войти. Катерину Ивановну он не видал уже более недели. Но ему теперь пришло на ум, что Иван может быть сейчас у ней, особенно накануне такого дня. Позвонив и войдя на лестницу, тускло освещенную китайским фонарем, он увидал спускавшегося сверху человека, в котором, поравнявшись, узнал
брата. Тот, стало быть,
выходил уже от Катерины Ивановны.
— Мама, окрести его, благослови его, поцелуй его, — прокричала ей Ниночка. Но та, как автомат, все дергалась своею головой и безмолвно, с искривленным от жгучего горя лицом, вдруг стала бить себя кулаком в грудь. Гроб понесли дальше. Ниночка в последний раз прильнула губами
к устам покойного
брата, когда проносили мимо нее. Алеша,
выходя из дому, обратился было
к квартирной хозяйке с просьбой присмотреть за оставшимися, но та и договорить не дала...
— Ты ехал
к себе, в бабушкино гнездо, и не постыдился есть всякую дрянь. С утра пряники! Вот бы Марфеньку туда: и до свадьбы и до пряников охотница. Да войди сюда, не дичись! — сказала она, обращаясь
к двери. — Стыдится, что ты застал ее в утреннем неглиже.
Выйди, это не чужой —
брат.
«Теперь проводи — ко,
брат, меня до лестницы», сказал Кирсанов, опять обратясь
к Nicolas, и, продолжая по-прежнему обнимать Nicolas,
вышел в переднюю и сошел с лестницы, издали напутствуемый умиленными взорами голиафов, и на последней ступеньке отпустил горло Nicolas, отпихнул самого Nicolas и пошел в лавку покупать фуражку вместо той, которая осталась добычею Nicolas.
Говоря о слоге этих сиамских
братьев московского журнализма, нельзя не вспомнить Георга Форстера, знаменитого товарища Кука по Сандвическим островам, и Робеспьера — по Конвенту единой и нераздельной республики. Будучи в Вильне профессором ботаники и прислушиваясь
к польскому языку, так богатому согласными, он вспомнил своих знакомых в Отаити, говорящих почти одними гласными, и заметил: «Если б эти два языка смешать, какое бы
вышло звучное и плавное наречие!»
Кто-то из
братьев предложил украсть одного щенка, и тотчас составился остроумный план кражи:
братья сейчас же
выйдут на улицу
к воротам Бетленга, я испугаю барина, а когда он, в испуге, убежит, они ворвутся во двор и схватят щенка.
К тому же она знала, что,
выходя замуж, дает тем угол своей матери, отцу,
братьям.
Все еще волновали Смолокурова привезенные Корнеем вести. Пленный
брат из ума не
выходил, а любовь
к дочери и жадность
к деньгам не позволяли решиться на выкуп. А тут еще Дарья Сергевна со своими опасеньями.
То представлялась ему горько плачущая, обиженная, кругом до ниточки обобранная сиротка, что вступила
к свекру в дом тысячницей, а на поверку
вышла бесприданницей; то виделся ему убитый напастями
брат…
— Вот что, — надумавшись, сказал он Хлябину. — По билету вижу, что ты в самом деле
вышел из полону. Хоша и много ты насказал несодеянного, а все-таки насчет
брата я постараюсь узнать повернее, а потом что надо, то и сделаю. Этот оренбургский татарин
к Макарью на ярманку ездит?
Юная особа, пленившая впервые мое сердце, каждый день ездила с сестрой и
братом в маленькой таратайке на уроки. Я отлично изучил время их проезда, стук колес по шоссе и звякание бубенцов.
К тому времени, когда им предстояло возвращаться, я, будто случайно,
выходил к своим воротам или на мост. Когда мне удавалось увидеть розовое личико с каштановым локоном, выбивающимся из-под шляпки, уловить взгляд, поклон, благосклонную улыбку, это разливало радостное сияние на весь мой остальной день.
Поэтому мы все больше и больше попадали во власть «того света», который казался нам наполненным враждебной и чуткой силой… Однажды старший
брат страшно закричал ночью и рассказал, что
к нему из соседней темной комнаты
вышел чорт и, подойдя
к его кровати, очень изящно и насмешливо поклонился.
Наконец этот «вечер» кончился. Было далеко за полночь, когда мы с
братом проводили барышень до их тележки. Вечер был темный, небо мутное, первый снег густо белел на земле и на крышах. Я, без шапки и калош,
вышел,
к нашим воротам и смотрел вслед тележке, пока не затих звон бубенцов.
— Что, он хороший человек, этот Василий Михайлыч? — спросил Володя у
брата, когда они уже в сумерки
вышли из балагана и поехали дальше
к Севастополю.
Через минуту он
вышел действительно и с глубоким вздохом подошел
к брату.
— Ну, вот мы и приехали! — сказал старший
брат, когда они, подъехав
к Михайловской батарее,
вышли из повозки. — Ежели нас пропустят на мосту, мы сейчас же пойдем в Николаевские казармы. Ты там останься до утра, а я пойду в полк — узнаю, где твоя батарея стоит, и завтра приеду за тобой.
Жених и невеста
вышли из кабинета. В этот же вечер было решено до времени не объявлять о помолвке, а написать дяде и сестре в Шестово. Княжна Лида принялась писать письма. Князь со своей стороны написал
брату. Письма были отправлены с тем же нарочным, который был прислан в город князем Александром Павловичем заказать номер в гостинице «Гранд-Отель» и уведомить князя Дмитрия о визите
к нему Николая Леопольдовича Гиршфельда.
— Это,
брат, еще темна вода во облацех, что тебе министры скажут, — подхватил Кнопов, — а вот гораздо лучше по-нашему, по-офицерски, поступить; как
к некоторым полковым командирам офицеры являлись: «Ваше превосходительство, или берите другой полк, или
выходите в отставку, а мы с вами служить не желаем; не делайте ни себя, ни нас несчастными, потому что в противном случае кто-нибудь из нас, по жребию, должен будет вам дать в публичном месте оплеуху!» — и всегда ведь
выходили; ни один не оставался.
— Так-то вот, родимый мой Петр Елисеич, — заговорил Мосей, подсаживаясь
к брату. — Надо мне тебя было видеть, да все доступа не
выходило. Есть у меня до тебя одно словечко… Уж ты не взыщи на нашей темноте, потому как мы народ, пряменько сказать, от пня.
Брат вышел в отставку, а Перетычка эта полезла в гору, перешла, батюшка,
к штатским делам и дослужилась там до чинов генеральских.
Миша под секретом рассказал это Володе, Володя без всякого секрета — старшим
братьям, а те с хохотом побежали
к Варваре Владимировне и девочкам и сообщили о моих видах на Машу. И вдруг — о радость! — оказалось: после чая Маша сказала сестре Оле, что, когда будет большая, непременно
выйдет замуж за меня.
Нередко, когда я сидел у Крутицына, подъезжала в щегольской коляске
к дому, в котором он жил, красивая женщина и делала движение, чтобы
выйти из экипажа; но всякий раз навстречу ей торопливо выбегал камердинер Крутицына и что-то объяснял, после чего сестра опять усаживалась в коляску и оставалась ждать
брата.
Капитан действительно замышлял не совсем для него приятное:
выйдя от
брата, он прошел
к Лебедеву, который жил в Солдатской слободке, где никто уж из господ не жил, и происходило это, конечно, не от скупости, а вследствие одного несчастного случая, который постиг математика на самых первых порах приезда его на службу: целомудренно воздерживаясь от всякого рода страстей, он попробовал раз у исправника поиграть в карты, выиграл немного — понравилось… и с этой минуты карты сделались для него какой-то ненасытимой страстью: он всюду начал шататься, где только затевались карточные вечеринки; схватывался с мещанами и даже с лакеями в горку — и не корысть его снедала в этом случае, но ощущения игрока были приятны для его мужественного сердца.
Лариса не знала, что ей делать, но
брат ее был в таком отчаянии, а Горданов так кроток, — он так заботился облегчить ее смущение, и сам, отстраняя Жозефа, сказал ему, что он ему делает большую неприятность, подвергая этому насилию Ларису. Он говорил, что, видя ее нынешнее
к нему отвращение, он не хочет и беспокоить ее никаким словом. С этим он вырвал у Жозефа ключ, отпер дверь,
вышел из комнаты и уехал.
— Скупой! Не люблю, — отвечал старик. — Издохнет, всё останется. Для кого копит? Два дома построил. Сад другой у
брата оттягал. Ведь тоже и по бумажным делам какая собака! Из других станиц приезжают
к нему бумаги писать. Как напишет, так как раз и
выйдет. В самый раз сделает. Да кому копить-то? Всего один мальчишка да девка; замуж отдаст, никого не будет.
Лаптев тоже надел шубу и
вышел. Проводив
брата до Страстного, он взял извозчика и поехал
к Яру.
Вечером, за чаем в будуаре Марьи Орестовны, на атласном пуфе сидел
брат ее, приехавший всего три дня назад, и рассказывал ей, какой успех имела речь Евлампия Григорьевича.
К обеду сестра его не
выходила. Она страдала мигренью. Накануне муж пришел ей сказать, что ее желание исполнено, и передал ей пакет с ценными бумагами, приносящими до пятидесяти тысяч дохода.
Он
вышел на воздух. И разом все вернулось
к нему… Он вор!.. Хотел разжиться на чужие деньги. Мог сегодня, — когда
брат Нетовой явился
к нему, — прямо сказать:"Я вложил в такое-то дело сто тысяч… Вот кем представлены залоги… Вот документ, обеспечивающий эту сделку… нате". И как ни жаден этот идиот, он все-таки пошел бы на соглашение. А не пошел бы?.. Пускай начинал бы процесс, даже уголовное дело. Так нет! Захотелось вынырнуть с чужим капиталом!
— Я написал ему, что чалму я носил, но не для Шамиля, а для спасения души, что
к Шамилю я перейти не хочу и не могу, потому что через него убиты мои отец,
братья и родственники, но что и
к русским не могу
выйти, потому что меня обесчестили. В Хунзахе, когда я был связан, один негодяй на…л на меня. И я не могу
выйти к вам, пока человек этот не будет убит. А главное, боюсь обманщика Ахмет-Хана. Тогда генерал прислал мне это письмо, — сказал Хаджи-Мурат, подавая Лорис-Меликову другую пожелтевшую бумажку.
Погода была чудная, солнечная, тихая, с бодрящим свежим воздухом. Со всех сторон трещали костры, слышались песни. Казалось, все праздновали что-то. Бутлер в самом счастливом, умиленном расположении духа пошел
к Полторацкому.
К Полторацкому собрались офицеры, раскинули карточный стол, и адъютант заложил банк в сто рублей. Раза два Бутлер
выходил из палатки, держа в руке, в кармане панталон, свой кошелек, но, наконец, не выдержал и, несмотря на данное себе и
братьям слово не играть, стал понтировать.
«Было, — говорю, — сие так, что племянница моя, дочь
брата моего, что в приказные
вышел и служит советником, приехав из губернии, начала обременять понятия моей жены, что якобы наш мужской пол должен в скорости обратиться в ничтожество, а женский над нами будет властвовать и господствовать; то я ей на это возразил несколько апостольским словом, но как она на то начала, громко хохоча, козлякать и брыкать, книги мои без толку порицая, то я, в книгах нового сочинения достаточной практики по бедности своей не имея, а чувствуя, что стерпеть сию обиду всему мужскому колену не должен, то я, не зная, что на все ее слова ей отвечать, сказал ей: „Буде ты столь превосходно умна, то скажи, говорю, мне такое поучение, чтоб я признал тебя в чем-нибудь наученною“; но тут, владыко, и жена моя, хотя она всегда до сего часа была женщина богобоязненная и ко мне почтительная, но вдруг тоже
к сей племяннице за женский пол присоединилась, и зачали вдвоем столь громко цокотать, как две сороки, „что вас, говорят, больше нашего учат, а мы вас все-таки как захотим, так обманываем“, то я, преосвященный владыко, дабы унять им оное обуявшее их бессмыслие, потеряв спокойствие, воскликнул...
— Эх! да говорить-то не хочется. Устал я говорить,
брат… Ну, однако, так и быть. Потолкавшись еще по разным местам… Кстати, я бы мог рассказать тебе, как я попал было в секретари
к благонамеренному сановному лицу и что из этого
вышло; но это завело бы нас слишком далеко… Потолкавшись по разным местам, я решился сделаться наконец… не смейся, пожалуйста… деловым человеком, практическим. Случай такой
вышел: я сошелся с одним… ты, может быть, слыхал о нем… с одним Курбеевым… нет?
Но как бы хорошо человек ни выбрал жизнь для себя — ее хватает лишь на несколько десятков лет, — когда просоленному морской водою Туба минуло восемьдесят — его руки, изувеченные ревматизмом, отказались работать — достаточно! — искривленные ноги едва держали согнутый стан, и, овеянный всеми ветрами старик, он с грустью
вышел на остров, поднялся на гору, в хижину
брата,
к детям его и внукам, — это были люди слишком бедные для того, чтоб быть добрыми, и теперь старый Туба не мог — как делал раньше — приносить им много вкусных рыб.
Мы же с
братом ночевали как попало по диванам. Успокоенный помещением Васи под непосредственный надзор старшей сестры и шурина, отец, тоже по случаю испортившейся дороги, торопился обратно и, благословив меня, дал мне 150 рублей на дорогу, сказавши, что справится дома и тотчас же
вышлет мне мое годовое содержание. В свою очередь и я с Юдашкой отправился в перекладных санях и с большим чемоданом, заключавшим все мое небольшое имущество, в путь
к Борисову в Новогеоргиевск на Васильково и Белую церковь.
— А! — закричал тот и потряс кулаком, — а! я
брат… моего
брата! Узы крови? а? А за
брата, за двоюродного,
выйти замуж можно? Можно? а? Веди ее, ты! — обратился он
к моему вотчиму. — И помни: держать ухо востро! За малейшее сообщение с нею — казни не будет достойной… Веди!
Это все,
выходит, нашему
брату того и надо!.. — проговорил Захар с такою самоуверенностию и оглядываясь с таким беспечным видом направо и налево, как будто все лучшие места от Коломны до Серпухова были действительно
к его услугам.
Дело это
вышло из того, что Марье Николаевне, которая не уставала втирать своих
братьев во всеобщее расположение и щеголять их образованностью и талантами, пришло на мысль просить Ольгу Федотовну, чтобы та в свою очередь как-нибудь обиняком подбила бабушку еще раз позвать
к себе богослова и поговорить с ним по-французски.
С навыком
к ним, природным умом и смышленостью, приученная
братом отыскивать в разных уложениях приличные
к делу законы, она
вышла из этой школы маленьким чудом-адвокатом.
Старик Цыбукин разбежался, и сел молодцевато, и взял вожжи. Анисим поцеловался с Варварой, с Аксиньей и с
братом. На крыльце стояла также Липа, стояла неподвижно и смотрела в сторону, как будто
вышла не провожать, а так, неизвестно зачем. Анисим подошел
к ней и прикоснулся губами
к ее щеке слегка, чуть-чуть.
— Да, уезжаю. Доктор уверил отца, что мне это после болезни необходимо. Кроме того, отец давно хотел, чтобы я поехал за границу и заехал в Париж,
к моему двоюродному дяде, которого он любит как родного
брата. Теперь случай представился, я
выхожу в отставку и еду.