Неточные совпадения
Я с трепетом ждал ответа Грушницкого; холодная злость овладела мною при мысли, что если б не случай, то я мог бы сделаться посмешищем этих дураков. Если б Грушницкий не согласился, я бросился б ему
на шею. Но после некоторого молчания он
встал с своего
места, протянул руку капитану и сказал очень важно: «Хорошо, я согласен».
Он внимательно и с напряжением посмотрел
на сестру, но не расслышал или даже не понял ее слов. Потом, в глубокой задумчивости,
встал, подошел к матери, поцеловал ее, воротился
на место и сел.
Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало совершенно ясно и понятно, что он сказал сейчас ужасную ложь, что не только никогда теперь не придется ему успеть наговориться, но уже ни об чем больше, никогда и ни с кем, нельзя ему теперь говорить. Впечатление этой мучительной мысли было так сильно, что он,
на мгновение, почти совсем забылся,
встал с
места и, не глядя ни
на кого, пошел вон из комнаты.
Раскольников
встал и пошел в другую комнату, где прежде стояли укладка, постель и комод; комната показалась ему ужасно маленькою без мебели. Обои были все те же; в углу
на обоях резко обозначено было
место, где стоял киот с образами. Он поглядел и воротился
на свое окошко. Старший работник искоса приглядывался.
От окна было, впрочем, холодно и сыро; не
вставая с
места, он натащил
на себя одеяло и закутался в него.
— Помни же, — заключила она, садясь
на свое
место, — что ты отступишься только тогда, когда «откроется бездна или
встанет стена между ним и тобой». Я не забуду этих слов.
— Ну вот, шутка! — говорил Илья Ильич. — А как дико жить сначала
на новой квартире! Скоро ли привыкнешь? Да я ночей пять не усну
на новом
месте; меня тоска загрызет, как
встану да увижу вон вместо этой вывески токаря другое что-нибудь, напротив, или вон ежели из окна не выглянет эта стриженая старуха перед обедом, так мне и скучно… Видишь ли ты там теперь, до чего доводил барина — а? — спросил с упреком Илья Ильич.
Оставшись в одном белье, он тихо опустился
на кровать, окрестил ее со всех сторон и, как видно было, с усилием — потому что он поморщился — поправил под рубашкой вериги. Посидев немного и заботливо осмотрев прорванное в некоторых
местах белье, он
встал, с молитвой поднял свечу в уровень с кивотом, в котором стояло несколько образов, перекрестился
на них и перевернул свечу огнем вниз. Она с треском потухла.
Maman уже не было, а жизнь наша шла все тем же чередом: мы ложились и
вставали в те же часы и в тех же комнатах; утренний, вечерний чай, обед, ужин — все было в обыкновенное время; столы, стулья стояли
на тех же
местах; ничего в доме и в нашем образе жизни не переменилось; только ее не было…
Когда
встали из-за стола, Левину хотелось итти за Кити в гостиную; но он боялся, не будет ли ей это неприятно по слишком большой очевидности его ухаживанья за ней. Он остался в кружке мужчин, принимая участие в общем разговоре, и, не глядя
на Кити, чувствовал ее движения, ее взгляды и то
место,
на котором она была в гостиной.
И в самом приятном расположении духа Свияжский
встал и отошел, видимо, предполагая, что разговор окончен
на том самом
месте, где Левину казалось, что он только начинается.
Немец заметил страницу,
встал, положил книгу в карман и сел, не без труда,
на свою куцую, бракованную кобылу, которая визжала и подбрыкивала от малейшего прикосновения; Архип встрепенулся, задергал разом обоими поводьями, заболтал ногами и сдвинул наконец с
места свою ошеломленную и придавленную лошаденку.
Глаза его разошлись, каждый
встал на свое
место. Пошевелив усами, Корвин вынул из кармана визитки алый платочек, вытер губы и, крякнув, угрожающе шепнул...
О Митрофанове подумалось без жалости, без возмущения, а
на его
место встал другой враг, хитрый, страшный, без имени и неуловимый.
— «Значит — не желаешь стрелять?» — «Никак нет!» — «Значит — становись
на то же
место!» Н-ну, пошел Олеша,
встал рядом с расстрелянным, перекрестился. Тут — дело минутное: взвод — пли! Вот те и Христос! Христос солдату не защита, нет! Солдат — человек беззаконный…
— У них у всех неудачный роман с историей. История — это Мессалина, Клим, она любит связи с молодыми людьми, но — краткие. Не успеет молодое поколение вволю поиграть, помечтать с нею, как уже
на его
место встают новые любовники.
Дронов тоже молча
встал и стоял опустив голову, перекладывая с
места на место коробку спичек, потом сказал...
— Выпейте с нами, мудрец, — приставал Лютов к Самгину. Клим отказался и шагнул в зал, встречу аплодисментам. Дама в кокошнике отказалась петь,
на ее
место встала другая, украинка, с незначительным лицом, вся в цветах, в лентах, а рядом с нею — Кутузов. Он снял полумаску, и Самгин подумал, что она и не нужна ему, фальшивая серая борода неузнаваемо старила его лицо. Толстый маркиз впереди Самгина сказал...
На место Захария
встал лысый бородатый человек и загудел...
И только мрачный человек в потертом пальто и дворянской фуражке не побоялся высказать откровенно свой взгляд: отодвинув Самгина плечом, он
встал на его
место и сказал басом...
Самгин швырнул газету
на пол, закрыл глаза, и тотчас перед ним возникла картина ночного кошмара, закружился хоровод его двойников, но теперь это были уже не тени, а люди, одетые так же, как он, — кружились они медленно и не задевая его; было очень неприятно видеть, что они — без лиц,
на месте лица у каждого было что-то, похожее
на ладонь, — они казались троерукими. Этот полусон испугал его, — открыв глаза, он
встал, оглянулся...
Встала, освобождая
место на скамье, и снова села, подложив под себя кожаную подушку.
Время шло медленно и все медленнее, Самгин чувствовал, что погружается в холод какой-то пустоты, в состояние бездумья, но вот золотистая голова Дуняши исчезла,
на месте ее величественно
встала Алина, вся в белом, точно мраморная. Несколько секунд она стояла рядом с ним — шумно дыша, становясь как будто еще выше. Самгин видел, как ее картинное лицо побелело, некрасиво выкатились глаза, неестественно низким голосом она сказала...
Клим остался с таким ощущением, точно он не мог понять, кипятком или холодной водой облили его? Шагая по комнате, он пытался свести все слова, все крики Лютова к одной фразе. Это — не удавалось, хотя слова «удирай», «уезжай» звучали убедительнее всех других. Он
встал у окна, прислонясь лбом к холодному стеклу.
На улице было пустынно, только какая-то женщина, согнувшись, ходила по черному кругу
на месте костра, собирая угли в корзинку.
В потолок сверху трижды ударили чем-то тяжелым, ножкой стула, должно быть. Туробоев
встал, взглянул
на Клима, как
на пустое
место, и, прикрепив его этим взглядом к окну, ушел из комнаты.
Пугачев задремал, сидя
на своем
месте; товарищи его
встали и дали мне знак оставить его.
Сегодня
встаем утром: теплее вчерашнего; идем
на фордевинд, то есть ветер дует прямо с кормы; ходу пять узлов и ветер умеренный. «Свистать всех наверх —
на якорь становиться!» — слышу давеча и бегу
на ют. Вот мы и
на якоре. Но что за безотрадные скалы! какие дикие
места! ни кустика нет. Говорят, есть деревня тут: да где же? не видать ничего, кроме скал.
«Вам что за дело?» — «Может быть, что-нибудь насчет стола, находите, что это нехорошо, дорого, так снимите с меня эту обязанность: я ценю ваше доверие, но если я мог возбудить подозрения, недостойные вас и меня, то я готов отказаться…» Он даже
встанет, положит салфетку, но общий хохот опять усадит его
на место.
Воцарилось глубочайшее молчание. Губернатор вынул из лакированного ящика бумагу и начал читать чуть слышным голосом, но внятно. Только что он кончил, один старик лениво
встал из ряда сидевших по правую руку, подошел к губернатору, стал, или, вернее, пал
на колени, с поклоном принял бумагу, подошел к Кичибе, опять пал
на колени, без поклона подал бумагу ему и сел
на свое
место.
Корейцы увидели образ Спасителя в каюте; и когда,
на вопрос их: «Кто это», успели кое-как отвечать им, они
встали с
мест своих и начали низко и благоговейно кланяться образу. Между тем набралось
на фрегат около ста человек корейцев, так что принуждены были больше не пускать. Долго просидели они и наконец уехали.
Один из администраторов, толстый испанец, столько же похожий
на испанца, сколько
на немца,
на итальянца,
на шведа,
на кого хотите,
встал с своего
места, подняв очки
на лоб, долго говорил с чиновником, не спуская с меня глаз, потом поклонился и сел опять за бумаги.
Но едва прибыл орловец
на место, как
встали бунтом старичане и вместо воеводы встретили с хлебом с солью петуха.
С ними происходило что-то совсем необыкновенное. Постепенно, в глазах у всех солдатики начали наливаться кровью. Глаза их, доселе неподвижные, вдруг стали вращаться и выражать гнев; усы, нарисованные вкривь и вкось,
встали на свои
места и начали шевелиться; губы, представлявшие тонкую розовую черту, которая от бывших дождей почти уже смылась, оттопырились и изъявляли намерение нечто произнести. Появились ноздри, о которых прежде и в помине не было, и начали раздуваться и свидетельствовать о нетерпении.
Не говоря ни слова,
встал он с
места, расставил ноги свои посереди комнаты, нагнул голову немного вперед, засунул руку в задний карман горохового кафтана своего, вытащил круглую под лаком табакерку, щелкнул пальцем по намалеванной роже какого-то бусурманского генерала и, захвативши немалую порцию табаку, растертого с золою и листьями любистка, поднес ее коромыслом к носу и вытянул носом
на лету всю кучку, не дотронувшись даже до большого пальца, — и всё ни слова; да как полез в другой карман и вынул синий в клетках бумажный платок, тогда только проворчал про себя чуть ли еще не поговорку: «Не мечите бисер перед свиньями»…
— Да, — ответил машинально Митя, рассеянно посмотрел
на свои руки и тотчас забыл про них и про вопрос Фени. Он опять погрузился в молчание. С тех пор как вбежал он, прошло уже минут двадцать. Давешний испуг его прошел, но, видимо, им уже овладела вполне какая-то новая непреклонная решимость. Он вдруг
встал с
места и задумчиво улыбнулся.
Но тот вдруг
встал со стула, подошел к нему, принял его благословение и, поцеловав его руку, вернулся молча
на свое
место.
Все тогда
встали с
мест своих и устремились к нему; но он, хоть и страдающий, но все еще с улыбкой взирая
на них, тихо опустился с кресел
на пол и стал
на колени, затем склонился лицом ниц к земле, распростер свои руки и, как бы в радостном восторге, целуя землю и молясь (как сам учил), тихо и радостно отдал душу Богу.
Выслушав это, Катерина Ивановна молча
встала с
места, пошла к своему письменному столу, отперла стоявшую
на нем шкатулку, вынула какую-то бумажку и положила ее пред Иваном.
Он
встал с очевидным намерением пройтись по комнате. Он был в страшной тоске. Но так как стол загораживал дорогу и мимо стола и стены почти приходилось пролезать, то он только повернулся
на месте и сел опять. То, что он не успел пройтись, может быть, вдруг и раздражило его, так что он почти в прежнем исступлении вдруг завопил...
И, вымолвив это «жалкое» слово, Грушенька вдруг не выдержала, не докончила, закрыла лицо руками, бросилась
на диван в подушки и зарыдала как малое дитя. Алеша
встал с
места и подошел к Ракитину.
Дмитрий Федорович
встал, в волнении шагнул шаг и другой, вынул платок, обтер со лба пот, затем сел опять, но не
на то
место, где прежде сидел, а
на другое,
на скамью напротив, у другой стены, так что Алеша должен был совсем к нему повернуться.
Он проговорил это с самым неприязненным чувством. Тем временем
встал с
места и озабоченно посмотрел в зеркало (может быть, в сороковой раз с утра)
на свой нос. Начал тоже прилаживать покрасивее
на лбу свой красный платок.
— Вот что я тебе могу твердо объявить, Грушенька, — сказал,
вставая с
места, Алеша, — первое то, что он тебя любит, любит более всех
на свете, и одну тебя, в этом ты мне верь.
Садовник, разговаривавший с Тарасом, сидел не
на своем
месте и ушел
на свое, так что подле и против Тараса были три
места. Трое рабочих сели
на этих
местах, но, когда Нехлюдов подошел к ним, вид его господской одежды так смутил их, что они
встали, чтобы уйти, но Нехлюдов просил их остаться, а сам присел
на ручку лавки к проходу.
Нехлюдов посидел несколько времени с стариком, который рассказал ему про себя, что он печник, 53 года работает и склал
на своем веку печей что и счету нет, а теперь собирается отдохнуть, да всё некогда. Был вот в городе, поставил ребят
на дело, а теперь едет в деревню домашних проведать. Выслушав рассказ старика, Нехлюдов
встал и пошел
на то
место, которое берег для него Тарас.
И оба
встали с
места, оба бледные, стараясь не глядеть друг
на друга. Она искала, при слабом, проницавшем сквозь ветви лунном свете, свою мантилью. Руки у ней дрожали и брали не то, что нужно. Она хваталась даже за ружье.
Бабушка тихо
встала, посадила ее
на свое
место, а сама выпрямилась во весь рост.
— Вот, я же тебя, я же тебя —
на,
на,
на! — говорила бабушка,
встав с
места и поймав Викентьева за ухо. — А еще жених — болтает вздор какой!
— О, не клянитесь! — вдруг
встав с
места, сказала она с пафосом и зажмуриваясь, — есть минуты, страшные в жизни женщины… Но вы великодушны!.. — прибавила, опять томно млея и клоня голову
на сторону, — вы не погубите меня…
Он хотел плюнуть с обрыва — и вдруг окаменел
на месте. Против его воли, вопреки ярости, презрению, в воображении — тихо поднимался со дна пропасти и
вставал перед ним образ Веры, в такой обольстительной красоте, в какой он не видал ее никогда!