Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша
вся родня?
Позвольте: может быть, угодно
Теперь узнать вам от меня,
Что значит именно родные.
Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О Рождестве их навещать
Или по почте поздравлять,
Чтоб
остальное время года
Не думали о нас они…
Итак, дай Бог им долги дни!
Все было у них придумано и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно, и никак не дальше; каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению, что они способны погубить человека;
остальное все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем «скромностей».
Например, затеявши какое-нибудь благотворительное общество для бедных и пожертвовавши значительные суммы, мы тотчас в ознаменование такого похвального поступка задаем обед
всем первым сановникам города, разумеется, на половину
всех пожертвованных сумм; на
остальные нанимается тут же для комитета великолепная квартира, с отоплением и сторожами, а затем и остается
всей суммы для бедных пять рублей с полтиною, да и тут в распределении этой суммы еще не
все члены согласны между собою, и всякий сует какую-нибудь свою куму.
— Да послушай, ты не понимаешь: ведь я с тебя возьму теперь
всего только три тысячи, а
остальную тысячу ты можешь заплатить мне после.
Я ехал на перекладных из Тифлиса.
Вся поклажа моей тележки состояла из одного небольшого чемодана, который до половины был набит путевыми записками о Грузии. Большая часть из них, к счастию для вас, потеряна, а чемодан с
остальными вещами, к счастию для меня, остался цел.
Остальную часть вечера я провел возле Веры и досыта наговорился о старине… За что она меня так любит, право, не знаю! Тем более что это одна женщина, которая меня поняла совершенно, со
всеми моими мелкими слабостями, дурными страстями… Неужели зло так привлекательно?..
Она ударила хлыстом свою лошадь и пустилась во
весь дух по узкой, опасной дороге; это произошло так скоро, что я едва мог ее догнать, и то, когда уж она присоединилась к
остальному обществу.
Он кой-что и вчера еще слышал об этих поминках; даже помнилось, как будто и его приглашали, но за собственными хлопотами он
все это
остальное пропустил без внимания.
К пище почти равнодушен, но что эта пища, кроме воскресных и праздничных дней, так дурна, что, наконец, он с охотой принял от нее, Сони, несколько денег, чтобы завести у себя ежедневный чай; насчет
всего же
остального просил ее не беспокоиться, уверяя, что
все эти заботы о нем только досаждают ему.
Потому, в-третьих, что возможную справедливость положил наблюдать в исполнении, вес и меру, и арифметику: из
всех вшей выбрал самую наибесполезнейшую и, убив ее, положил взять у ней ровно столько, сколько мне надо для первого шага, и ни больше ни меньше (а
остальное, стало быть, так и пошло бы на монастырь, по духовному завещанию — ха-ха!)…
— Лучше
всего, маменька, пойдемте к нему сами и там, уверяю вас, сразу увидим, что делать. Да к тому же пора, — господи! Одиннадцатый час! — вскрикнула она, взглянув на свои великолепные золотые часы с эмалью, висевшие у ней на шее на тоненькой венецианской цепочке и ужасно не гармонировавшие с
остальным нарядом. «Женихов подарок», — подумал Разумихин.
— Ну, а коли я соврал, — воскликнул он вдруг невольно, — коли действительно не подлец человек,
весь вообще,
весь род, то есть человеческий, то значит, что
остальное все — предрассудки, одни только страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и следует быть!..
— Знаю, знаю
все: за мою голову дают две тысячи червонных. Знают же, они, дурни, цену ей! Я тебе пять тысяч дам. Вот тебе две тысячи сейчас, — Бульба высыпал из кожаного гамана [Гаман — кошелек, бумажник.] две тысячи червонных, — а
остальные — как ворочусь.
От этого и диван в гостиной давным-давно
весь в пятнах, от этого и кожаное кресло Ильи Ивановича только называется кожаным, а в самом-то деле оно — не то мочальное, не то веревочное: кожи-то осталось только на спинке один клочок, а
остальная уж пять лет как развалилась в куски и слезла; оттого же, может быть, и ворота
все кривы, и крыльцо шатается. Но заплатить за что-нибудь, хоть самонужнейшее, вдруг двести, триста, пятьсот рублей казалось им чуть не самоубийством.
— Оставил он сыну наследства
всего тысяч сорок. Кое-что он взял в приданое за женой, а
остальные приобрел тем, что учил детей да управлял имением: хорошее жалованье получал. Видишь, что отец не виноват. Чем же теперь виноват сын?
Что же касалось до предложения, сделанного Левиным, — принять участие, как пайщику, вместе с работниками во
всем хозяйственном предприятии, — то приказчик на это выразил только большое уныние и никакого определенного мнения, а тотчас заговорил о необходимости на завтра свезти
остальные снопы ржи и послать двоить, так что Левин почувствовал, что теперь не до этого.
Дела эти вместе с
остальным хозяйством, оставшимся на его руках, вместе с работой кабинетною над своею книгой, так занимали
всё лето Левина, что он почти и не ездил на охоту.
— Эка важность! Русский человек только тем и хорош, что он сам о себе прескверного мнения. Важно то, что дважды два четыре, а
остальное все пустяки.
Понемногу она стала привыкать к нему, но
все еще робела в его присутствии, как вдруг ее мать, Арина, умерла от холеры. Куда было деваться Фенечке? Она наследовала от своей матери любовь к порядку, рассудительность и степенность; но она была так молода, так одинока; Николай Петрович был сам такой добрый и скромный…
Остальное досказывать нечего…
С людьми же, стоящими на низших ступенях общества, он обходится еще страннее: вовсе на них не глядит и, прежде чем объяснит им свое желание или отдаст приказ, несколько раз сряду, с озабоченным и мечтательным видом, повторит: «Как тебя зовут?.. как тебя зовут?», ударяя необыкновенно резко на первом слове «как», а
остальные произнося очень быстро, что придает
всей поговорке довольно близкое сходство с криком самца-перепела.
— Я отношусь к Лиде дружески, и, естественно, меня несколько пугает ее история с Макаровым, человеком, конечно, не достойным ее. Быть может, я говорил с нею о нем несколько горячо, несдержанно. Я думаю, что это —
все, а
остальное — от воображения.
Подсели на лестницу и
остальные двое, один — седобородый, толстый, одетый солидно, с широким, желтым и незначительным лицом, с длинным, белым носом; другой — маленький, костлявый, в полушубке, с босыми чугунными ногами, в картузе, надвинутом на глаза так низко, что виден был только красный, тупой нос, редкие усы, толстая дряблая губа и ржавая бороденка.
Все четверо они осматривали Самгина так пристально, что ему стало неловко, захотелось уйти. Но усатый, сдув пепел с папиросы, строго спросил...
Иноков постригся, побрил щеки и, заменив разлетайку дешевеньким костюмом мышиного цвета, стал незаметен, как всякий приличный человек. Только веснушки на лице выступили еще более резко, а в
остальном он почти ничем не отличался от
всех других, несколько однообразно приличных людей. Их было не много, на выставке они очень интересовались архитектурой построек, посматривали на крыши, заглядывали в окна, за углы павильонов и любезно улыбались друг другу.
— Ты знаешь: существует только человек,
все же
остальное — от его воображения. Это, кажется, Протагор…
Он снял фуражку, к виску его прилипла прядка волос, и только одна была неподвижна, а
остальные вихры шевелились и дыбились. Клим вздохнул, — хорошо красив был Макаров. Это ему следовало бы жениться на Телепневой. Как глупо
все. Сквозь оглушительный шум улицы Клим слышал...
Человек пять солдат, передав винтовки товарищам, тоже ломали и дробили отжившие вещи, —
остальные солдаты подвигались
все ближе к огню; в воздухе, окрашенном в два цвета, дымно-синеватый и багряный, штыки блестели, точно удлиненные огни свеч, и так же струились вверх.
— Любовь и смерть, — слушал Клим через несколько минут, — в этих двух тайнах скрыт
весь страшный смысл нашего бытия,
все же
остальное — и кутузовщина — только неудачные, трусливые попытки обмануть самих себя пустяками.
Одну свечку погасили, другая освещала медную голову рыжего плотника, каменные лица слушающих его и маленькое, в серебряной бородке, лицо Осипа, оно выглядывало из-за самовара, освещенное огоньком свечи более ярко, чем
остальные, Осип жевал хлеб, прихлебывая чай, шевелился,
все другие сидели неподвижно. Самгин, посмотрев на него несколько секунд, закрыл глаза, но ему помешала дремать, разбудила негромкая четкая речь Осипа.
— Сегодня знакомлю редакцию с культурными силами города. На семьдесят тысяч жителей оказалось четырнадцать сил, н-да, брат! Три силы состоят под гласным надзором полиции, а
остальные, наверное, почти
все под негласным. Зер комиш… [Очень смешно (нем.).]
Размышления о женщинах стали самым существенным для него, в них сосредоточилось
все действительное и самое важное,
все же
остальное отступило куда-то в сторону и приобрело странный характер полусна, полуяви.
— Был проповедник здесь, в подвале жил, требухой торговал на Сухаревке. Учил: камень — дурак, дерево — дурак, и бог — дурак! Я тогда молчал. «Врешь, думаю, Христос — умен!» А теперь — знаю:
все это для утешения!
Все — слова. Христос тоже — мертвое слово. Правы отрицающие, а не утверждающие. Что можно утверждать против ужаса? Ложь. Ложь утверждается. Ничего нет, кроме великого горя человеческого.
Остальное — дома, и веры, и всякая роскошь, и смирение — ложь!
«Сектантство — игра на час. Патриотизм? Купеческий. Может быть — тоже игра. Пособничество Кутузову… Это —
всего труднее объяснить. Департамент…
Все возможно. Какие идеи ограничили бы ее? Неглупа, начитанна. Авантюристка. Верует только в силу денег,
все же
остальное — для критики, для отрицания…»
— Что же делать, господин офицер. Он предлагает мне хорошее жалование, три тысячи рублей в год и
все готовое. Быть может, я буду счастливее других. У меня старушка мать, половину жалования буду отсылать ей на пропитание, из
остальных денег в пять лет могу скопить маленький капитал, достаточный для будущей моей независимости, и тогда bonsoir, [прощайте (фр.).] еду в Париж и пускаюсь в коммерческие обороты.
Дурно одетых людей — тоже не видать: они, должно быть, как тараканы, прячутся где-нибудь в щелях отдаленных кварталов; большая часть одеты со вкусом и нарядно;
остальные чисто,
все причесаны, приглажены и особенно обриты.
От Маильской станции до Нельканской идут
все горы и горы — целые хребты; надо переправиться через них, но из них две только круты,
остальные отлоги.
Остальной берег между скалами
весь пустой, низменный, просто куча песку, и на нем растет тощий ряд кокосовых пальм.
Я обогнул утес, и на широкой его площадке глазам представился ряд низеньких строений, обнесенных валом и решетчатым забором, — это тюрьма. По валу и на дворе ходили часовые, с заряженными ружьями, и не спускали глаз с арестантов, которые, с скованными ногами, сидели и стояли, группами и поодиночке, около тюрьмы. Из тридцати-сорока преступников, которые тут были, только двое белых,
остальные все черные. Белые стыдливо прятались за спины своих товарищей.
Остальные же
все — хоть не смотреть.
Английский лоцман соснет немного ночью, а
остальное время стоит у руля, следит зорко за каждою струей, он и в туман бросает лот и по грунту распознает место.
Всего хуже встречные суда, а их тут множество.
Но я с третьей чашки перестал пробовать и съел
остальное без всякого анализа, и
все одной и той же ложкой, прибегая часто к рису, за недостатком хлеба.
На другой день стало потише, но
все еще качало, так что в Страстную среду не могло быть службы в нашей церкви.
Остальные дни Страстной недели и утро первого дня Пасхи прошли покойно. Замечательно, что в этот день мы были на меридиане Петербурга.
Лодка причалила, и вышел из нее колдун. Невесел он; ему горька тризна, которую свершили козаки над убитым своим паном. Не мало поплатились ляхи: сорок четыре пана со
всею сбруею и жупанами да тридцать три холопа изрублены в куски; а
остальных вместе с конями угнали в плен продать татарам.
Остальные листки
все растаскала на пироги.
— То есть, если хочешь, я одной с тобой философии, вот это будет справедливо. Je pense donc je suis, [Я мыслю, следовательно, я существую (фр.).] это я знаю наверно,
остальное же
все, что кругом меня,
все эти миры, Бог и даже сам сатана —
все это для меня не доказано, существует ли оно само по себе или есть только одна моя эманация, последовательное развитие моего я, существующего довременно и единолично… словом, я быстро прерываю, потому что ты, кажется, сейчас драться вскочишь.
Если кто из этих тяжущихся и пререкающихся мог смотреть серьезно на этот съезд, то, без сомнения, один только брат Дмитрий;
остальные же
все придут из целей легкомысленных и для старца, может быть, оскорбительных — вот что понимал Алеша.
Этим только ее и можно было утешить, во
все же
остальное время она беспрерывно брюзжала и плакалась, что теперь
все ее забыли, что ее никто не уважает, что ее обижают и проч., и проч.
Об
остальных слезах человеческих, которыми пропитана
вся земля от коры до центра, я уж ни слова не говорю, я тему мою нарочно сузил.
— Червонца стоит твое слово, ослица, и пришлю тебе его сегодня же, но в
остальном ты все-таки врешь, врешь и врешь; знай, дурак, что здесь мы
все от легкомыслия лишь не веруем, потому что нам некогда: во-первых, дела одолели, а во-вторых, времени Бог мало дал,
всего во дню определил только двадцать четыре часа, так что некогда и выспаться, не только покаяться.
Тут же она видит, что коль скоро принес половину, то донесет и
остальные, то есть прокученные,
всю жизнь искать будет, работать будет, но найдет и отдаст.
Вот если вы не согласитесь с этим последним тезисом и ответите: «Не так» или «не всегда так», то я, пожалуй, и ободрюсь духом насчет значения героя моего Алексея Федоровича. Ибо не только чудак «не всегда» частность и обособление, а напротив, бывает так, что он-то, пожалуй, и носит в себе иной раз сердцевину целого, а
остальные люди его эпохи —
все, каким-нибудь наплывным ветром, на время почему-то от него оторвались…