Неточные совпадения
Дни потянулись медленнее, хотя каждый из них, как раньше, приносил с собой невероятные слухи, фантастические рассказы. Но люди, очевидно, уже привыкли к тревогам и шуму разрушающейся жизни, так же, как привыкли галки и
вороны с утра до вечера
летать над городом. Самгин смотрел на них в окно и чувствовал, что его усталость растет, становится тяжелей, погружает в состояние невменяемости. Он уже наблюдал не так внимательно, и все, что люди делали, говорили, отражалось в нем, как на поверхности зеркала.
Кто выучит его
летать на
вороном коне, биться за волю и веру, пить и гулять по-козацки?
Время от времени в лесу слышались странные звуки, похожие на барабанный бой. Скоро мы увидели и виновника этих звуков — то была желна. Недоверчивая и пугливая, черная с красной головкой, издали она похожа на
ворону. С резкими криками желна
перелетала с одного места на другое и, как все дятлы, пряталась за деревья.
В саду было множество
ворон; гнезда их покрывали макушки деревьев, они кружились около них и каркали; иногда, особенно к вечеру, они вспархивали целыми сотнями, шумя и поднимая других; иногда одна какая-нибудь
перелетит наскоро с дерева на дерево, и все затихнет…
Удивительные птицы
вороны: как скоро они узнают, где есть мясо! Едва солнечные лучи позолотили вершины гор, как несколько их появилось уже около нашего бивака. Они громко перекликались между собой и
перелетали с одного дерева на другое. Одна из
ворон села очень близко от нас и стала каркать.
Следы все время шли по реке. По ним видно было, что китаец уже не пытался перелезать через бурелом, а обходил его стороной. Та к прошли мы еще с полчаса. Но вот следы круто повернули в сторону. Мы направились по ним. Вдруг с соседнего дерева
слетели две
вороны.
По лесу
летает и поет больше птица
ворона, издавна живущая в разладе с законами гармонии, а над экипажем толпятся целые тучи комаров, которые до такой степени нестерпимо жужжат в уши, что, кажется, будто и им до смерти надоело жить в этой болотине.
Жирные осенние
вороны озабоченно шагали по голым пашням, холодно посвистывая, налетал на них ветер.
Вороны подставляли ударам ветра свои бока, он раздувал им перья, сбивая с ног, тогда они, уступая силе, ленивыми взмахами крыльев
перелетали на новое место.
Слетаются
вороны издалека, кличут друг друга на богатый пир, а кого клевать, кому очи вымать, и сами не чуют, летят да кричат! Наточен топор, наряжен палач; по дубовым доскам побегут, потекут теплой крови ручьи;
слетят головы с плеч, да неведомо чьи!»
В это время вальдшнепы очень смирны, сидят крепко, подпускают охотника близко и долго выдерживают стойку собаки: очевидно, что тут бить их весьма нетрудно, особенно потому, что вальдшнепы в мокрую погоду, сами мокрые от дождя, на открытом месте
летают тихо, как
вороны: только очень плохой или слишком горячий охотник станет давать в них промахи. подумать, что такая простая, легкая стрельба не доставит удовольствия настоящему, опытному и, разумеется, искусному стрелку, но такая охота редка, кратковременна, вообще малодобычлива, имеет особенный характер, и притом вальдшнеп такая завидная, дорогая добыча, что никогда не теряет своего высокого достоинства.
Там — по зеленой пустыне — коричневой тенью
летало какое-то быстрое пятно. В руках у меня бинокль, механически поднес его к глазам: по грудь в траве, взвеяв хвостом, скакал табун коричневых лошадей, а на спинах у них — те, караковые, белые,
вороные…
Нахохлившись и с разинутыми ртами сидели на кочках
вороны: ласточки
летали по самой земле.
«Как же смел ты, вор, назваться государем?» — продолжал Панин. «Я не
ворон (возразил Пугачев, играя словами и изъясняясь, по своему обыкновению, иносказательно), я
вороненок, а ворон-то еще
летает».
— Видал, как я сочинять могу? Вот чего наговорил — чего и не думал никогда! Вы, ребята, не давайте мне веры, это я больше от бессонницы, чем всурьез. Лежишь-лежишь, да и придумаешь чего-нибудь для забавы: «Во время оно жила-была
ворона,
летала с поля до горы, от межи до межи, дожила до своей поры, господь ее накажи: издохла
ворона и засохла!» Какой тут смысел? Нету никакого смысла… Нуте-ка — поспим: скоро вставать пора…
Граф выпил водку, «закусил» водой, но на этот раз не поморщился. В ста шагах от домика стояла чугунная скамья, такая же старая, как и сосны. Мы сели на нее и занялись созерцанием майского вечера во всей его тихой красоте… Над нашими головами с карканьем
летали испуганные
вороны, с разных сторон доносилось соловьиное пение; это только и нарушало всеобщую тишину.
Воркует голубка; над крышей
летая,
Кричат молодые грачи,
Летит и другая какая-то птица —
По тени узнал я
ворону как раз:
Чу! шопот какой-то… а вот вереница
Вдоль щели внимательных глаз!
— Отдай, отдай! — неистово пищали воробьи,
летая над
вороньим гнездом. — Что же это такое? Это разбой!..
— Рано, господи! Дела я моего не сделал!.. Деньги-то… сколько годов копил… На церковь. В деревне своей. Нужны людям божий храмы, убежище нам… Мало накопил я… Господи! Во́рон
летает, чует кус!.. Илюша, знай: деньги у меня… Не говори никому! Знай!..
Все было мертво вокруг, и только изредка черный
ворон, пробудясь от конского топота,
перелетал с одной сосны на другую, осыпая пушистым инеем Юрия и Алексея, который при каждом разе, вздрогнув от страха, робко озирался на все стороны.
Вокруг фабрики развелось много птиц: воробьёв,
ворон, галок, трещали сороки, торопливо
перелетая с места на место, блестя атласом белых боков; сизые голуби ходили по земле, особенно много было птиц около трактира на берегу Ватаракши, где останавливались мужики, привозя лён.
Ох, не помню я эту песню,
помню только немного.
Пел козак про пана про Ивана:
Ой, пане, ой, Иване!..
Умный пан много знает…
Знает, что ястреб в небе
летает,
ворон побивает…
Ой, пане, ой, Иване!..
А того ж пан не знает,
Как на свете бывает, —
Что у гнезда и
ворона ястреба побивает…
— Шаше. Надо мост переходить, будь бы летом, так брод есть, а теперь крутить. Да нас теперь, два года скачи, не догонишь, разве только
ворона так
летает, как я вез.
— Негодяй! — прошептала она и чуть не
слетела с седла, когда Цвибуш, оглушенный ударом, покачнулся и, падая на землю, своим большим, плотным телом ударился о передние ноги
вороной лошади. Он не мог не упасть.
Какой я мельник, говорят тебе,
Я
ворон, а не мельник. Чудный случай:
Когда (ты помнишь?) бросилась она
В реку, я побежал за нею следом
И с той скалы прыгнуть хотел, да вдруг
Почувствовал, два сильные крыла
Мне выросли внезапно из-под мышек
И в воздухе сдержали. С той поры
То здесь, то там
летаю, то клюю
Корову мертвую, то на могилке
Сижу, да каркаю.
Ворона, разбуженная моими шагами и испугавшись спичек, которыми я освещаю свой путь к беседке,
перелетает с дерева на дерево и шуршит в листве.
Это был, очевидно, выпавший из гнезда птенец-вороненок, еще не умевший
летать. Он беспомощно помахивал своими крыльями, поминутно раскрывал желтый клюв и испускал из него свое непонятное: Кар! Кар! Кар!
Табун проходил вечером горой, и тем, которые шли с левого края, видно было что-то красное внизу, около чего возились хлопотливо собаки и
перелетали воронья и коршуны. Одна собака, упершись лапами в стерву, мотая головой, отрывала с треском то, чтò зацепила. Бурая кобылка остановилась, вытянула голову и шею и долго втягивала в себя воздух. Насилу могли отогнать ее.
— Да, мать Февронья Роховна, кормила. И послал мне Господь двух птиц:
летает ко мне
ворон Авенир и печется обо мне белая лебедь Платонида Андревна, и прокормят они меня с цыплятками моими, пока я обошью ребетенок и сам стану на ноги.
Всё тихо, всюду мертвый сон,
Лишь иногда с седого пня,
Послыша близкий храп коня,
Тяжелый
ворон, царь степной,
Слетит и сядет на другой,
Свой кровожадный чистя клёв
О сучья жесткие дерёв...
— Наш папа
вороною стал! Наш папа
летать умеет! Какой наш папа храбрый!
— Да, мать Февронья Роховна, кормила. И послал мне господь двух птиц:
летает ко мне
ворон Авенир, и печется обо мне белая лебедь Платонида Андревна, и прокормят они меня с цыплятками моими, пока я обошью ребятенок и сам стану на ноги.
Воронья, чуя кровь, нетерпеливо каркая,
перелетали на березах.