Неточные совпадения
— Направо, что ли? — с таким сухим
вопросом обратился Селифан к сидевшей возле него девчонке, показывая ей кнутом на почерневшую от дождя дорогу между ярко-зелеными, освеженными
полями.
После болезни Илья Ильич долго был мрачен, по целым часам повергался в болезненную задумчивость и иногда не отвечал на
вопросы Захара, не замечал, как он ронял чашки на
пол и не сметал со стола пыль, или хозяйка, являясь по праздникам с пирогом, заставала его в слезах.
Она понимала, что если она до сих пор могла укрываться от зоркого взгляда Штольца и вести удачно войну, то этим обязана была вовсе не своей силе, как в борьбе с Обломовым, а только упорному молчанию Штольца, его скрытому поведению. Но в открытом
поле перевес был не на ее стороне, и потому
вопросом: «как я могу знать?» она хотела только выиграть вершок пространства и минуту времени, чтоб неприятель яснее обнаружил свой замысел.
Правда, иногда (особенно в дождливое время) не слишком весело скитаться по проселочным дорогам, брать «целиком», останавливать всякого встречного мужика
вопросом: «Эй, любезный! как бы нам проехать в Мордовку?», а в Мордовке выпытывать у тупоумной бабы (работники-то все в
поле): далеко ли до постоялых двориков на большой дороге, и как до них добраться, и, проехав верст десять, вместо постоялых двориков, очутиться в помещичьем, сильно разоренном сельце Худобубнове, к крайнему изумлению целого стада свиней, погруженных по уши в темно-бурую грязь на самой середине улицы и нисколько не ожидавших, что их обеспокоят.
Пошли. В столовой Туробоев жестом фокусника снял со стола бутылку вина, но Спивак взяла ее из руки Туробоева и поставила на
пол. Клима внезапно ожег злой
вопрос: почему жизнь швыряет ему под ноги таких женщин, как продажная Маргарита или Нехаева? Он вошел в комнату брата последним и через несколько минут прервал спокойную беседу Кутузова и Туробоева, торопливо говоря то, что ему давно хотелось сказать...
— Я — не понимаю: к чему этот парад? Ей-богу, право, не знаю — зачем? Если б, например, войска с музыкой… и чтобы духовенство участвовало, хоругви, иконы и — вообще — всенародно, ну, тогда — пожалуйста! А так, знаете, что же получается? Раздробление как будто. Сегодня — фабричные, завтра — приказчики пойдут или, скажем, трубочисты, или еще кто, а — зачем, собственно? Ведь вот какой
вопрос поднимается! Ведь не на Ходынское
поле гулять пошли, вот что-с…
— Да, — тут многое от церкви, по
вопросу об отношении
полов все вообще мужчины мыслят более или менее церковно. Автор — умный враг и — прав, когда он говорит о «не тяжелом, но губительном господстве женщины». Я думаю, у нас он первый так решительно и верно указал, что женщина бессознательно чувствует свое господство, свое центральное место в мире. Но сказать, что именно она является первопричиной и возбудителем культуры, он, конечно, не мог.
Этот
вопрос произвел всеобщую панику; всяк бросился к своему двору спасать имущество. Улицы запрудились возами и пешеходами, нагруженными и навьюченными домашним скарбом. Торопливо, но без особенного шума двигалась эта вереница по направлению к выгону и, отойдя от города на безопасное расстояние, начала улаживаться. В эту минуту
полил долго желанный дождь и растворил на выгоне легко уступающий чернозем.
Вопрос об отношениях
полов казался ему, как и все
вопросы, очень простым и ясным и вполне разрешенным признанием свободной любви.
Вера была равнодушна к этим
вопросам, а Татьяна Марковна нет. Она вдруг поникла головой и стала смотреть в
пол.
Не только Райский, но и сама бабушка вышла из своей пассивной роли и стала исподтишка пристально следить за Верой. Она задумывалась не на шутку, бросила почти хозяйство, забывала всякие ключи на столах, не толковала с Савельем, не сводила счетов и не выезжала в
поле. Пашутка не спускала с нее, по обыкновению, глаз, а на
вопрос Василисы, что делает барыня, отвечала: «Шепчет».
Задумывалась она над всем, чем сама жила, — и почувствовала новые тревоги, новые
вопросы, и стала еще жаднее и пристальнее вслушиваться в Марка, встречаясь с ним в
поле, за Волгой, куда он проникал вслед за нею, наконец в беседке, на дне обрыва.
Существенное значение для
вопроса о
поле имеет беседа Спасителя с искушавшими его фарисеями.
Безличность математики, внечеловеческая объективность природы не вызывают этих сторон духа, не будят их; но как только мы касаемся
вопросов жизненных, художественных, нравственных, где человек не только наблюдатель и следователь, а вместе с тем и участник, там мы находим физиологический предел, который очень трудно перейти с прежней кровью и прежним мозгом, не исключив из них следы колыбельных песен, родных
полей и гор, обычаев и всего окружавшего строя.
Так я оставил
поле битвы и уехал из России Обе стороны высказались еще раз, [Статья К. Кавелина и ответ Ю. Самарина. Об них в «Dévelop. des idées revolut.» (Прим. А. И. Герцена.)] и все
вопросы переставились громадными событиями 1848 года.
Отсюда легко понять
поле, на котором мы должны были непременно встретиться и сразиться. Пока прения шли о том, что Гете объективен, но что его объективность субъективна, тогда как Шиллер — поэт субъективный, но его субъективность объективна, и vice versa, [наоборот (лат.).] все шло мирно.
Вопросы более страстные не замедлили явиться.
Молодежь была прекрасная в наш курс. Именно в это время пробуждались у нас больше и больше теоретические стремления. Семинарская выучка и шляхетская лень равно исчезали, не заменяясь еще немецким утилитаризмом, удобряющим умы наукой, как
поля навозом, для усиленной жатвы. Порядочный круг студентов не принимал больше науку за необходимый, но скучный проселок, которым скорее объезжают в коллежские асессоры. Возникавшие
вопросы вовсе не относились до табели о рангах.
Никогда с таким радикализмом и такой религиозной углубленностью не ставился
вопрос о
поле.
Вопрос об отношении христианства к
полу превратился в
вопрос об отношении христианства к миру вообще и к человечеству.
На очень многие
вопросы, ежедневно возбуждаемые практикой, он совсем не дает ответа, отсюда широкое
поле для произвольных толкований и незаконных действий; в самых затруднительных положениях он является часто совершенно бесполезною книгой, и отчасти поэтому, вероятно, г. Власов в некоторых управлениях при каторжных тюрьмах совсем не нашел устава. е) Отсутствие единства в управлении каторгой.
Конон был холост, но
вопрос о том, как он относился к женскому
полу, составлял его личную тайну, которою никто не интересовался, как и вообще всем, что касалось его внутренних побуждений.
Не отвечая словами на
вопрос игуменьи, Иван Григорьич с Аграфеной Петровной прежде обряд исполнили. Сотворили пред Манефой уставные метания [Метание — слово греческое, вошедшее в русский церковный обиход, особенно соблюдается старообрядцами. Это малый земной поклон. Для исполнения его становятся на колени, кланяются, но не челом до земли, а только руками касаясь положенного впереди подручника, а за неимением его —
полы своего платья, по
полу постланной.], набожно вполголоса приговаривая...
Это первое путешествие на своих (отец выслал за мною тарантас с тройкой), остановки, дорожные встречи, леса и
поля, житье-бытье крестьян разных местностей по целым трем губерниям; а потом старинная усадьба, наши мужики с особым тамбовским говором, соседи, их нравы, долгие рассказы отца, его наблюдательность и юмор — все это залегало в память и впоследствии сказалось в том, с чем я выступил уже как писатель, решивший
вопрос своего „призвания“.
А Париж, особенно тогда, представлял собою самое обширное
поле для изучений всякого рода, начиная с
вопроса о преподавании театрального искусства.
В это время я ясно припоминаю себя в комнате больного. Я сидел на
полу, около кресла, играл какой-то кистью и не уходил по целым часам. Не могу теперь отдать себе отчет, какая идея овладела в то время моим умом, помню только, что на
вопрос одного из посетителей, заметивших меня около стула: «А ты, малый, что тут делаешь?» — я ответил очень серьезно...
Я живо помню, как он любовался на нашу дружбу с сестрицей, которая, сидя у него на коленях и слушая мою болтовню или чтение, вдруг без всякой причины спрыгивала на
пол, подбегала ко мне, обнимала и целовала и потом возвращалась назад и опять вползала к дедушке на колени; на
вопрос же его: «Что ты, козулька, вскочила?» — она отвечала: «Захотелось братца поцеловать».
Дама, приготовлявшая бутерброд для ребенка, молча оглянулась на Розанова, и сидящие на окне особы женского
пола тоже смотрели на него самым равнодушным взглядом, но не сказали ни слова, давая этим чувствовать, что относящийся к ним
вопрос недостаточно ясно формулирован и в такой редакции не обязывает их к ответу.
Юлия была уж взволнована ожиданием. Она стояла у окна, и нетерпение ее возрастало с каждой минутой. Она ощипывала китайскую розу и с досадой бросала листья на
пол, а сердце так и замирало: это был момент муки. Она мысленно играла в
вопрос и ответ: придет или не придет? вся сила ее соображения была устремлена на то, чтоб решить эту мудреную задачу. Если соображения говорили утвердительно, она улыбалась, если нет — бледнела.
Становится возможной постановка
вопроса о том, естествен ли в высшем смысле этого слова, нормален ли рождающий, родовой
пол с его сексуальным актом?
Она встала и, не умываясь, не молясь богу, начала прибирать комнату. В кухне на глаза ей попалась палка с куском кумача, она неприязненно взяла ее в руки и хотела сунуть под печку, но, вздохнув, сняла с нее обрывок знамени, тщательно сложила красный лоскут и спрятала его в карман, а палку переломила о колено и бросила на шесток. Потом вымыла окна и
пол холодной водой, поставила самовар, оделась. Села в кухне у окна, и снова перед нею встал
вопрос...
Офицер быстро хватал книги тонкими пальцами белой руки, перелистывал их, встряхивал и ловким движением кисти отбрасывал в сторону. Порою книга мягко шлепалась на
пол. Все молчали, было слышно тяжелое сопение вспотевших жандармов, звякали шпоры, иногда раздавался негромкий
вопрос...
В мае Ольга Васильевна начала ходить в
поле, где шла пахота и начался посев ярового. Работа заинтересовала ее; она присматривалась, как управляющий распоряжался, ходил по пашне, тыкал палкою в вывороченные сохой комья земли, делал работникам выговоры и проч.; ей хотелось и самой что-нибудь узнать, чему-нибудь научиться. На
вопросы ее управляющий отвечал как мог, но при этом лицо его выражало такое недоумение, как будто он хотел сказать: ты-то каким образом сюда попала?
«Ну что ж? Велите, генерал,
Готовить мой возок?»
Не отвечая на
вопрос,
Смотрел он долго в
пол,
Потом в раздумьи произнес:
«До завтра» — и ушел…
_____
Назавтра тот же разговор,
Просил и убеждал,
Но получил опять отпор
Почтенный генерал.
— На что же он ее наводил? — перебила Бодростина, смеясь и тихо дернув под столом за
полу сюртука Висленева. Но Водопьянов словно не слыхал этого
вопроса и продолжал...
Но, сколько он ни ждал, никто не пришел. По-видимому, все уже у него начеку: и
поля заскорбли, и реки обмелели, и стада сибирская язва посекла, и письмена пропали, — еще одно усилие, и каторга готова! Только
вопрос: с кем же он устроит ее, эту каторгу? Куда он ни посмотрит — везде пусто; только"мерзавцы", словно комары на солнышке, стадами играют. Так ведь с ними с одними и каторгу устроить нельзя. Потому что и для каторги не ябедник праздный нужен, а коренной обыватель, работяга, смирный.
На самом же деле Ахенский конгресс не решил ни одного из
вопросов, волновавших тогда Европу. Вражда между Пруссией и Австрией не ослабевала, и обе державы только выжидали случая померить свои силы на
поле битвы. Это было, скорее, перемирие, чем что-либо другое. Верный преданиям Петра Великого и своего недруга Остермана, Бестужев с самого начала царствования Елизаветы Петровны держался, как мы знаем, союза с Австрией.
Осип, вероятно, не ожидал подобного
вопроса. Густой румянец залил его лицо. Он молчал и глядел в
пол.
Позволительно поставить
вопрос, в чем более выражается первородный грех, в грехе
пола, в concupiscentia [Страстное домогательство (похоть) (лат.).] или в обиде другого человека, ближнего, обрекающей его на нужду и голод, в унижении человеческого достоинства.
Вопрос кляузный, мелочной, имеющий целью поддеть противника, считается холостым выстрелом; за него скидывается пол-очка.
В гостиной были низкие потолки. Они давили Передонова. Мебель тесно жалась к стенке. На
полу лежали веревочные маты. Справа и слева из-за стены слышались шопоты и шорохи. Из дверей выглядывали бледные женщины и золотушные мальчики, все с жадными, блестящими глазами. Из шопота иногда выделялись
вопросы и ответы погромче.
Поп совсем было всполошился и даже
полы рясы распустил; но, увидев, что Аннинька относится к
вопросу довольно равнодушно, подумал: «Эге! да ее, видно, и в самом деле не прошибешь!» — и успокоился.
Но порой и у нее вырывались порывы бешеного гнева, когда она рыча, как пантера, бросалась на своего сожителя, стаскивала его на
пол, била и колотила все, что попадало под руку, а затем измученная, едва дыша, отталкивала от себя Геннадия Васильевича, который отправлялся в ближайшую портерную и отвечал на
вопросы своих приятелей завсегдатаев относительно его растрепанного костюма...
— Да, да, случай, можно сказать, случай, — не отвечая прямо на
вопрос, заметила «особа», разведя руками и вставая с кресла, причем
полы халата раскинулись было, но тотчас ею поправлены.
Женскому
полу Фустов нравился безусловно, но об этом, для молодых людей весьма важном,
вопросе не любил распространяться и вполне заслуживал данное ему товарищами прозвище «скромного Дон-Жуана».
Мы сошли с лестницы; полусонный дворник отворил нам ворота, подозрительно поглядывая на нас, и батюшка, словно боясь его
вопроса, выбежал из ворот первый, так что я едва догнала его. Мы прошли нашу улицу и вышли на набережную канала. За ночь на камнях мостовой выпал снег, и шел теперь мелкими хлопьями. Было холодно; я дрогла до костей и бежала за батюшкой, судорожно уцепившись за
полы его фрака. Скрипка была у него под мышкой, и он поминутно останавливался, чтоб придержать под мышкой футляр.
Очистивши, как ему казалось, предложенным
вопросом свою совесть, Степан повел Ирену к ожидавшему его невдалеке лихачу, усадил ее и, закрыв
полой шубы ее ноги, приказал извозчику ехать как можно скорее. Лихач помчался.
То она сидела спустя голову, молчала и, как глухонемая, не отвечала ни на один
вопрос, то вдруг пропадала, бегала в одной рубашке по
полям, звала Степана и принимала за него первого встречного мужчину.
День отъезда из села стёрся в памяти мальчика, он помнил только, что когда выехали в
поле — было темно и странно тесно, телегу сильно встряхивало, по бокам вставали чёрные, неподвижные деревья. Но чем дальше ехали, земля становилась обширнее и светлее. Дядя всю дорогу угрюмился, на
вопросы отвечал неохотно, кратко и невнятно.
Савелий зажег лучину и, прикрывая ее
полою, пошел было к двери, но Назарий вернул его
вопросом...
В рыбьем молчании студентов отчетливо звучит голос профессора, каждый
вопрос его вызывает грозные окрики глухого голоса, он исходит как будто из-под
пола, из мертвых, белых стен, движения тела больного архиерейски медленны и важны.