Неточные совпадения
Она понимала, что если она до сих пор могла укрываться от зоркого взгляда Штольца и вести удачно
войну, то этим обязана была вовсе не своей силе, как в борьбе с Обломовым, а только упорному молчанию Штольца, его скрытому поведению. Но в открытом поле перевес был не на ее стороне, и потому
вопросом: «как я могу знать?» она хотела только выиграть вершок пространства и минуту времени, чтоб неприятель яснее обнаружил свой замысел.
В среде людей, к которым принадлежал Сергей Иванович, в это время ни о чем другом не говорили и не писали, как о Славянском
вопросе и Сербской
войне. Всё то, что делает обыкновенно праздная толпа, убивая время, делалось теперь в пользу Славян. Балы, концерты, обеды, спичи, дамские наряды, пиво, трактиры — всё свидетельствовало о сочувствии к Славянам.
Перебирая предметы разговора такие, какие были бы приятны Сергею Ивановичу и отвлекли бы его от разговора о Сербской
войне и Славянского
вопроса, о котором он намекал упоминанием о занятиях в Москве, Левин заговорил о книге Сергея Ивановича.
— Есть факты другого порядка и не менее интересные, — говорил он, получив разрешение. — Какое участие принимало правительство в организации балканского союза? Какое отношение имеет к балканской
войне, затеянной тотчас же после итало-турецкой и, должно быть, ставящей целью своей окончательный разгром Турции? Не хочет ли буржуазия угостить нас новой
войной? С кем? И — зачем? Вот факты и
вопросы, о которых следовало бы подумать интеллигенции.
— Ответим. По этому очевидному
вопросу ответить легко —
война разрешает всякое истребление.
— Потому что — авангард не побеждает, а погибает, как сказал Лютов? Наносит первый удар войскам врага и — погибает? Это — неверно. Во-первых — не всегда погибает, а лишь в случаях недостаточно умело подготовленной атаки, а во-вторых — удар-то все-таки наносит! Так вот, Самгин, мой
вопрос: я не хочу гражданской
войны, но помогал и, кажется, буду помогать людям, которые ее начинают. Тут у меня что-то неладно. Не согласен я с ними, не люблю, но, представь, — как будто уважаю и даже…
— Не приходилось решать этот
вопрос, — осторожно ответил Самгин. — Но ведь, кажется, во время
войны дуэли — запрещены?
Действия этой женщины не интересовали его, ее похвалы Харламову не возбуждали ревности. Он был озабочен решением
вопроса: какие перспективы и пути открывает пред ним
война? Она поставила под ружье такое количество людей, что, конечно, продлится недолго, — не хватит средств воевать года. Разумеется, Антанта победит австро-германцев. Россия получит выход в Средиземное море, укрепится на Балканах. Все это — так, а — что выиграет он? Твердо, насколько мог, он решил: поставить себя на видное место. Давно пора.
— Узнали? — повелительно спросил он, показывая среди крепких, плотных зубов два в коронках из платины, и, после неизбежных фраз о здоровье, погоде,
войне, поставил — почему-то вполголоса —
вопрос, которого ожидал Клим Иванович.
— Для меня лично корень
вопроса этого, смысл его лежит в противоречии интернационализма и национализма. Вы знаете, что немецкая социал-демократия своим вотумом о кредитах на
войну скомпрометировала интернациональный социализм, что Вандервельде усилил эту компрометацию и что еще раньше поведение таких социалистов, как Вивиани, Мильеран, Бриан э цетера, тоже обнаружили, как бессильна и как, в то же время, печально гибка этика социалистов. Не выяснено: эта гибкость — свойство людей или учения?
Энергические и умные меры Смита водворили в колонии мир и оказали благодетельное влияние на самих кафров. Они, казалось, убедились в физическом и нравственном превосходстве белых и в невозможности противиться им, смирились и отдались под их опеку. Советы, или, лучше сказать, приказания, Смита исполнялись — но долго ли, вот
вопрос! Была ли эта
война последнею? К сожалению, нет. Это была только вторая по счету: в 1851 году открылась третья. И кто знает, где остановится эта нумерация?
Тогда все члены заволновались, зашумели и, пригласив смотрителя народного училища, предложили ему
вопрос: бывали ли в истории примеры, чтобы люди распоряжались, вели
войны и заключали трактаты, имея на плечах порожний сосуд?
Мировая
война требует разрешения всех
вопросов.
Ни одна из задач мировой
войны не может быть положительно разрешена, и прежде всего не может быть разрешен восточный
вопрос.
С более углубленной точки зрения мировая
война до последней степени обостряет
вопрос о мировом устройстве земного шара, о распространении культуры на всю поверхность земли.
Весь
вопрос в том, отстаиваются ли в
войне какие-нибудь ценности, более высокие, чем человеческое благополучие, чем покой и удовлетворенность современного поколения?
И если беспримерная
война не решит восточного
вопроса, то человечеству грозят новые, страшные
войны.
В последних результатах
войны не может не усилиться Америка и не может не быть поставлен
вопрос об историческом призвании славянской расы.
Уже одно то, что нынешняя
война с роковой неизбежностью ставит
вопрос о существовании Турции, о разделе ее наследства, выводит за пределы европейских горизонтов.
Война вплотную поставила перед русским сознанием и русской волей все больные славянские
вопросы — польский, чешский, сербский, она привела в движение и заставила мучительно задуматься над судьбой своей весь славянский мир Балканского полуострова и Австро-Венгрии.
Мировая
война, конечно, приведет к преодолению старой постановки
вопроса о России и Европе, о Востоке и Западе.
Вопрос о том, что
войну начала Германия, что она главная виновница распространения гнетущей власти милитаризма над миром, что она нарушила нормы международного права,
вопрос дипломатический и военный — для нашей темы второстепенный.
Но мировая
война связана не только с обострением империалистической политики великих держав, — она также очень остро ставит
вопрос о судьбе всех национальностей, вплоть до самых малых.
Мировая
война остро ставит
вопрос о русском национальном самосознании.
А кроме
вопроса о Турции
война ставит еще много других
вопросов, связанных с всемирно-исторической темой: Восток и Запад.
Мировая
война ставит
вопрос о выходе в мировые пространства, о распространении культуры по всей поверхности земного шара.
Очень показательно отношение Левина к русско-турецкой
войне и к славянскому
вопросу.
За два дня до своей смерти Чаадаев был еще в Английском клубе и радовался окончанию
войны. В это время в «говорильне» смело обсуждались политические
вопросы, говорили о
войне и о крепостничестве.
И если может показаться иным, что неуместно во время всеобщего землетрясения такими «отвлеченностями», то нам, наоборот, представляется обострение предельных
вопросов религиозного сознания как бы духовной мобилизацией для
войны в высшей, духовной области, где подготовляются, а в значительной мере и предрешаются внешние события.
Меня прямо
война не касалась. Я и не думал предлагать свои услуги одной из тех газет, где я состоял корреспондентом. И вдруг получаю от Корша депешу, где он умоляетменя поехать на театр
войны. Просьба была такая настоятельная, что я не мог отказать, но передо мною сейчас же встал
вопрос: «А как же быть с романом?»
Есть два
вопроса:
вопрос о предупреждении
войны, о борьбе за духовный и социальный строй жизни, при котором
война будет невозможной, и
вопрос об отношении личности к
войне, когда она уже началась и стала роком.
Поэтому ответ этики на мучительные
вопросы совести о
войне сложен.
Но конкретный и мучительный
вопрос об отношении к
войне этим не решается.
Ошибочно ставить
вопрос о
войне отвлеченно, отделяя её от социального строя и духовного состояния общества.
Но только очищенное и освобожденное от исторического рабства христианство может поставить
вопрос о
войне и революции.
Вопрос о
войне есть прежде всего
вопрос установки ценностей.
Еще во времена Троянской
войны женский
вопрос был уже решен, но решен так ловко, что это затрогивало только одного Менелая.
— К
вопросу, господа! — сказал я, —
Вопрос заключается в следующем: вследствие неудач, испытанных Францией во время последней
войны, Бисмарк отнял у последней Эльзас и Лотарингию и присоединил их к Германии. Имеет ли он право требовать, чтобы жители присоединенных провинций считали Германию своим отечеством и любили это новое отечество точно так, как бы оно было для них старым отечеством?
Многое еще рассказывал Морозов про дела государственные, про нападения крымцев на рязанские земли, расспрашивал Серебряного о литовской
войне и горько осуждал Курбского за бегство его к королю. Князь отвечал подробно на все
вопросы и наконец рассказал про схватку свою с опричниками в деревне Медведевке, про ссору с ними в Москве и про встречу с юродивым, не решившись, впрочем, упомянуть о темных словах последнего.
Для получения ответа на этот
вопрос раскройте историю любого народа и прочтите описание одного из тех ста тысяч сражений, которые вели люди в угоду закона борьбы. На этих
войнах убито несколько миллиардов людей, так что в каждом из тех сражений загублено больше жизней, перенесено больше страданий, чем бы их накопилось веками по причине непротивления злу.
Но упоминовение о пушках и возможности
войны не могло и на разговор не повлиять соответствующим образом. На сцену выступил
вопрос о боевой готовности.
Всё те же правители, так же ездят на свидания, такие же встречи, и охоты, и пиры, и балы, и мундиры, и такие же дипломаты, и разговоры о союзах и
войнах; такие же парламенты, в которых так же разбираются
вопросы восточные и африканские, и союзов, и разрывов, и гомруля, и 8-часового дня.
Не касаясь
вопроса о том, верно или неверно определение обязанности христианина по отношению к
войне, которая устанавливается в обеих книгах, нельзя не видеть практической важности и настоятельности решения этого
вопроса.
В беседе, возникшей по случаю
вопроса об обязательности проповеди против
войны христианских пастырей, Mr.
Но другой
вопрос, о том, имеют ли право отказаться от военной службы лица, не отказывающиеся от выгод, даваемых насилием правительства, автор разбирает подробно и приходит к заключению, что христианин, следующий закону Христа, если он не идет на
войну, не может точно так же принимать участия ни в каких правительственных распоряжениях: ни в судах, ни в выборах, — не может точно так же и в личных делах прибегать к власти, полиции или суду.
Смысл робких ответов, которые я получал на этот
вопрос, состоял всегда приблизительно в том, что убийство на
войне и казнь преступников по распоряжению правительства не включается в общее запрещение убийств.
«Однако все-таки можно допустить, что обмен взглядов между заинтересованными народами поможет в известной степени международному соглашению и сделает возможным значительное уменьшение военных расходов, давящих теперь европейские народы в ущерб разрешению социальных
вопросов, необходимость которого чувствуется каждым государством отдельно под угрозой вызвать внутреннюю
войну усилиями предотвратить внешнюю.
Смотрят люди на предмет различно, но как те, так и другие и третьи рассуждают о
войне как о событии совершенно не зависящем от воли людей, участвующих в ней, и потому даже и не допускают того естественного
вопроса, представляющегося каждому простому человеку: «Что, мне-то нужно ли принимать в ней участие?» По мнению всех этих людей,
вопросов этого рода даже не существует, и всякий, как бы он ни смотрел на
войну сам лично, должен рабски подчиняться в этом отношении требованиям власти.
«Милостивый государь, — пишет он, — для человека разумного может существовать лишь одно мнение по
вопросу о мире и
войне.
Вот что пишет в том номере «Revue des Revues», в котором собраны письма о
войне, знаменитый академик Дусэ на
вопрос редактора о его взгляде на
войну...