Неточные совпадения
Как часто летнею порою,
Когда прозрачно и светло
Ночное небо над Невою
И
вод веселое
стеклоНе отражает лик Дианы,
Воспомня прежних лет романы,
Воспомня прежнюю любовь,
Чувствительны, беспечны вновь,
Дыханьем ночи благосклонной
Безмолвно упивались мы!
Как в лес зеленый из тюрьмы
Перенесен колодник сонный,
Так уносились мы мечтой
К началу жизни молодой.
И сколь навычное потребно зренье,
Чтоб различить тебя, при малом отдаленьи,
Или с простым
стеклом, иль с каплею
воды,
Когда в них луч иль мой, иль солнечный играет!
— Не то еще услышите,
Как до утра пробудете:
Отсюда версты три
Есть дьякон… тоже с голосом…
Так вот они затеяли
По-своему здороваться
На утренней заре.
На башню как подымется
Да рявкнет наш: «Здо-ро-во ли
Жи-вешь, о-тец И-пат?»
Так
стекла затрещат!
А тот ему, оттуда-то:
— Здо-ро-во, наш со-ло-ву-шко!
Жду вод-ку пить! — «И-ду!..»
«Иду»-то это в воздухе
Час целый откликается…
Такие жеребцы!..
Правда, что тон ее был такой же, как и тон Сафо; так же, как и за Сафо, за ней ходили, как пришитые, и пожирали ее глазами два поклонника, один молодой, другой старик; но в ней было что-то такое, что было выше того, что ее окружало, — в ней был блеск настоящей
воды бриллианта среди
стекол.
Вода из моря поднимается туманом; туман поднимается выше, и из тумана делаются тучи. Тучи гонит ветром и разносит по земле. Из туч
вода падает на землю. С земли
стекает в болота и ручьи. Из ручьев течет в реки; из рек в море. Из моря опять
вода поднимается в тучи, и тучи разносятся по земле…
Глядя в деревянный, из палубной рейки, потолок, он следил, как по щелям
стекает вода и, собираясь в стеклянные, крупные шарики, падает на пол, образуя лужи.
Ехать пришлось недолго; за городом, на огородах, Захарий повернул на узкую дорожку среди заборов и плетней, к двухэтажному деревянному дому; окна нижнего этажа были частью заложены кирпичом, частью забиты досками, в окнах верхнего не осталось ни одного целого
стекла, над воротами дугой изгибалась ржавая вывеска, но еще хорошо сохранились слова: «Завод искусственных минеральных
вод».
Уже темнело, когда пришли Туробоев, Лютов и сели на террасе, продолжая беседу, видимо, начатую давно. Самгин лежал и слушал перебой двух голосов. Было странно слышать, что Лютов говорит без выкриков и визгов, характерных для него, а Туробоев — без иронии. Позванивали чайные ложки о
стекло, горячо шипела
вода, изливаясь из крана самовара, и это напомнило Климу детство, зимние вечера, когда, бывало, он засыпал пред чаем и его будил именно этот звон металла о
стекло.
Тени колебались, как едва заметные отражения осенних облаков на темной
воде реки. Движение тьмы в комнате, становясь из воображаемого действительным, углубляло печаль. Воображение, мешая и спать и думать, наполняло тьму однообразными звуками, эхом отдаленного звона или поющими звуками скрипки, приглушенной сурдинкой. Черные
стекла окна медленно линяли, принимая цвет олова.
Клим посмотрел на людей, все они сидели молча; его сосед, нагнувшись, свертывал папиросу. Диомидов исчез. Закипала, булькая,
вода в котлах; усатая женщина полоскала в корыте «сычуги», коровьи желудки, шипели сырые дрова в печи. Дрожал и подпрыгивал огонь в лампе, коптило надбитое
стекло. В сумраке люди казались бесформенными, неестественно громоздкими.
Затем некоторое время назойливо барабанил дождь по кожаному верху экипажа, журчала
вода,
стекая с крыш, хлюпали в лужах резиновые шины, экипаж встряхивало на выбоинах мостовой, сосед толкал Самгина плечом, извозчик покрикивал...
Скрипнул ящик комода, щелкнули ножницы, разорвалась какая-то ткань, отскочил стул, и полилась
вода из крана самовара. Клим стал крутить пуговицу тужурки, быстро оторвал ее и сунул в карман. Вынул платок, помахал им, как флагом, вытер лицо, в чем оно не нуждалось. В комнате было темно, а за окном еще темнее, и казалось, что та, внешняя, тьма может, выдавив
стекла, хлынуть в комнату холодным потоком.
Клим остался с таким ощущением, точно он не мог понять, кипятком или холодной
водой облили его? Шагая по комнате, он пытался свести все слова, все крики Лютова к одной фразе. Это — не удавалось, хотя слова «удирай», «уезжай» звучали убедительнее всех других. Он встал у окна, прислонясь лбом к холодному
стеклу. На улице было пустынно, только какая-то женщина, согнувшись, ходила по черному кругу на месте костра, собирая угли в корзинку.
Уже светало;
стекла окон посерели, шум дождя заглушало журчание
воды, стекавшей откуда-то в лужу. Утром Самгин узнал, что Никонова на рассвете уехала, и похвалил ее за это.
Ручной чижик, серенький с желтым, летал по комнате, точно душа дома; садился на цветы, щипал листья, качаясь на тоненькой ветке, трепеща крыльями; испуганный осою, которая, сердито жужжа, билась о
стекло, влетал в клетку и пил
воду, высоко задирая смешной носишко.
Изредка, воровато и почти бесшумно, как рыба в
воде, двигались быстрые, черные фигурки людей. Впереди кто-то дробно стучал в
стекла, потом
стекло, звякнув, раскололось, прозвенели осколки, падая на железо, взвизгнула и хлопнула калитка, встречу Самгина кто-то очень быстро пошел и внезапно исчез, как бы провалился в землю. Почти в ту же минуту из-за угла выехали пятеро всадников, сгрудились, и один из них испуганно крикнул...
Через час, сидя в теплой, ласковой
воде, он вспоминал: кричала Любаша или нет? Но вспомнил только, что она разбила
стекло в окне зеленого дома. Вероятно, люди из этого дома и помогли ей.
Там, где они плыли, слева волнистым сгущением тьмы проступал берег. Над красным
стеклом окон носились искры дымовых труб; это была Каперна. Грэй слышал перебранку и лай. Огни деревни напоминали печную дверцу, прогоревшую дырочками, сквозь которые виден пылающий уголь. Направо был океан явственный, как присутствие спящего человека. Миновав Каперну, Грэй повернул к берегу. Здесь тихо прибивало
водой; засветив фонарь, он увидел ямы обрыва и его верхние, нависшие выступы; это место ему понравилось.
Горы изрезаны по бокам уступами, и чтоб уступы не обваливались, бока их укреплены мелким камнем, как и весь берег, так что
вода, в большом обилии необходимая для риса, может
стекать по уступам, как по лестнице, не разрушая их.
Солнце иногда прорезывалось сквозь ветви, палило, как через зажигательное
стекло, ярко освещая группу каменьев и сверкая в
воде: в минуту все мокло на нас, а там делалось опять темно и прохладно.
Только в одни эти окна, или порты, по-морскому, и не достигала
вода, потому что они были высоко; везде же в прочих местах полупортики были задраены наглухо деревянными заставками, иначе
стекла летят вдребезги и при крене вал за валом вторгается в судно.
В кают-компании, в батарейной палубе
вода лилась ручьями и едва успевала
стекать в трюм.
Если подуть на
стекло, на
стекле сядут капли. И чем холоднее, тем больше сядет капель. Отчего это будет? Оттого, что дыхание человека теплее, чем
стекло, и в дыхании много летучей
воды. Как только это дыхание сядет на холодное
стекло, из него выйдет
вода.
Мать не поверила, но как увидала, сама испугалась и заперла сени и дверь в избу. Ужи проползли под ворота и вползли в сени, но не могли пройти в избу. Тогда они выползли назад, все вместе свернулись клубком и бросились в окно. Они разбили
стекло, упали на пол в избу и поползли по лавкам, столам и на печку. Маша забилась в угол на печи, но ужи нашли ее, стащили оттуда и повели к
воде.
Светловодная речка Неглинка, заключенная в трубу, из-за плохой канализации стала клоакой нечистот, которые
стекали в Москву-реку и заражали
воду.
Я — за ними, по траве, чтобы не слышно. Дождик переставал. Журчала
вода,
стекая по канавке вдоль тротуара, и с шумом падала в приемный колодец подземной Неглинки сквозь железную решетку. Вот у нее-то «труженики» остановились и бросили тело на камни.
Но как хорошо каждый день поутру брать ванну; сначала
вода самая теплая, потом теплый кран завертывается, открывается кран, по которому
стекает вода, а кран с холодной
водой остается открыт и
вода в ванне незаметно, незаметно свежеет, свежеет, как это хорошо! Полчаса, иногда больше, иногда целый час не хочется расставаться с ванною…
Если кипятить
воду под крышкой, то
вода испарится и сядет каплями под крышкой,
стечет вниз и опять станет
вода. Собрать эту
воду и выставить на мороз — опять станет лед.
Примостившись на узлах и сундуках, я смотрю в окно, выпуклое и круглое, точно глаз коня; за мокрым
стеклом бесконечно льется мутная, пенная
вода. Порою она, вскидываясь, лижет
стекло. Я невольно прыгаю на пол.
Мастер, стоя пред широкой низенькой печью, со вмазанными в нее тремя котлами, помешивал в них длинной черной мешалкой и, вынимая ее, смотрел, как
стекают с конца цветные капли. Жарко горел огонь, отражаясь на подоле кожаного передника, пестрого, как риза попа. Шипела в котлах окрашенная
вода, едкий пар густым облаком тянулся к двери, по двору носился сухой поземок.
Часа в три утра в природе совершилось что-то необычайное. Небо вдруг сразу очистилось. Началось такое быстрое понижение температуры воздуха, что дождевая
вода, не успевшая
стечь с ветвей деревьев, замерзла на них в виде сосулек. Воздух стал чистым и прозрачным. Луна, посеребренная лучами восходящего солнца, была такой ясной, точно она вымылась и приготовилась к празднику. Солнце взошло багровое и холодное.
Гуще и гуще надвигается черный покров ночи на небо, ярче и ярче сверкают на холмах зажженные свечи, тусклей отражает в себе недвижное, будто из
стекла вылитое, озеро темно-синий небосклон, розовые полосы зари и поникшие ветвями в
воду береговые вербы…
Мелкий дождь дробил в
стекла и омывал их струями холодной грязной
воды; было тускло и темно.
Вы возьмите микроскоп — это такое
стекло увеличительное, что увеличивает предметы в мильон раз, — и рассмотрите в него каплю
воды, и вы увидите там целый новый мир, целую жизнь живых существ, а между тем это тоже была тайна, а вот открыли же.
Зеленого
стекла толстостенный стакан, на дне чуть-чуть
воды, а выше, до краев, желтоватое густое ужасное масло.
Ромашов рассказал подробно историю своего столкновения с Николаевым. Назанский задумчиво слушал его, наклонив голову и глядя вниз на
воду, которая ленивыми густыми струйками, переливавшимися, как жидкое
стекло, раздавалась вдаль и вширь от носа лодки.
Он не знал также, как все это окончилось. Он застал себя стоящим в углу, куда его оттеснили, оторвав от Николаева. Бек-Агамалов поил его
водой, но зубы у Ромашова судорожно стучали о края стакана, и он боялся, как бы не откусить кусок
стекла. Китель на нем был разорван под мышками и на спине, а один погон, оторванный, болтался на тесемочке. Голоса у Ромашова не было, и он кричал беззвучно, одними губами...
Ромашов выгреб из камышей. Солнце село за дальними городскими крышами, и они черно и четко выделялись в красной полосе зари. Кое-где яркими отраженными огнями играли оконные
стекла.
Вода в сторону зари была розовая, гладкая и веселая, но позади лодки она уже сгустилась, посинела и наморщилась.
Вошел я в дом и вижу прехорошенькую болгарочку. Я предъявил ей квитанцию на постой и кстати уж спросил, почему у них целы
стекла после канонады, и она мне объяснила, что это от
воды. А также объяснила и про канарейку: до чего я был несообразителен!.. И вот среди разговора взгляды наши встретились, между нами пробежала искра, подобная электрической, и я почувствовал, что влюбился сразу — пламенно и бесповоротно.
Целыми днями и ночами лил дождь, и капли неумолчно стучали по крыше, и хлестала под окном
вода,
стекая по желобу в кадку. На дворе была слякоть, туман, черная мгла, в которой тусклыми, расплывчатыми пятнами светились окна фельдшерского домика и керосиновый фонарь у ворот.
Пока
стекала вода, смывая пену с покрасневших от щетки рук, я задавал Анне Николаевне незначительные вопросы, вроде того, давно ли привезли роженицу, откуда она… Рука Пелагеи Ивановны откинула одеяло, и я, присев на край кровати, тихонько касаясь, стал ощупывать вздувшийся живот. Женщина стонала, вытягивалась, впивалась пальцами, комкала простыню.
Он слышал, как бегут потоки весенней
воды, точно вдогонку друг за другом, прыгая по камням, прорезаясь в глубину размякшей земли; ветки буков шептались за окнами, сталкиваясь и звеня легкими ударами по
стеклам.
Передняя правая сторона была занята морем из настоящей
воды — с заливами, проливами, бухтами, с коралловым островом в середине; сквозь
стекло спереди можно было видеть дно моря, коралловое основание острова, морские звезды на песчаном дне.
Погода становится суровее: стынут болота; тонким, как
стекло, льдом покрывается между кочками
вода с белыми пузырями запертого под ней воздуха; некуда приютиться гаршнепу, как он ни мал, нет нигде куска талой грязи — гаршнеп и тут еще держится, но уже бросается к родничкам и паточинам.
Я чувствую еще, как он покачивается на
воде, и понимаю — что надо ухватиться за поручень — и под рукою холодное
стекло.
Светильник (род факела) он засветил,
В какой-то подвал я вступила
И долго спускались всё ниже; потом
Пошла я глухим коридором,
Уступами шел он; темно было в нем
И душно; где плесень узором
Лежала; где тихо струилась
водаИ лужами книзу
стекала.
Но едва успели обдать
стекла и рамы несколькими ведрами
воды, как через минуту жар каленого воздуха уже высушивал их, и дерево начинало тлеть сызнова.
Какой-то болезненный, дрожащий, сумрачный отпечаток испуга и тревоги отпечатлевался не только на лицах, но как будто на самом городе, на камнях, на зданиях, на
стеклах, в самих улицах, в свинцовой ряби
вод!..
Захлебываясь и вздыхая, она пила
воду, потом смотрела в окно, сквозь голубой узор инея на
стеклах.
Безликие иконы смотрят с темных стен, к
стеклам окон прижалась темная ночь. Лампы горят тускло в духоте мастерской; прислушаешься, и — среди тяжелого топота, в шуме голосов выделяется торопливое падение капель
воды из медного умывальника в ушат с помоями.