Неточные совпадения
— Катерина! меня не казнь страшит, но
муки на том свете… Ты невинна, Катерина, душа твоя будет летать в рае около бога; а душа богоотступного отца твоего будет гореть в огне
вечном, и никогда не угаснет тот огонь: все сильнее и сильнее будет он разгораться: ни капли росы никто не уронит, ни ветер не пахнет…
Только тот достигает свободы духа, кто покупает ее дорогой ценой бесстрашного и страдальческого развития,
мукой прохождения через дробление и расщепление организма, который казался
вечным и таким уютно-отрадным.
Вечная природа ипостасности вызывает здесь лишь
вечную адскую
муку, кольцевое движение змеи, ловящей собственный хвост, — магический круг, где все точки суть одновременно концы и начала.
Если можно так выразиться, софийное время есть единый, сложный и слитный, хотя не сверхвременный, однако надвременный акт: это есть
вечное время, можно было бы сказать, не боясь contradictio in adiecto [Противоречие в определении (лат.).], на самом деле только кажущейся, поскольку вечность обозначает здесь лишь качество времени, его синтезированность [Не об этой ли «вечности» говорится в Евангелии: «…и идут сии в
муку вечную, праведницы же в живот
вечный» (Мф. 25:46).].
Если Слово Божие и говорит о «
вечных мучениях», наряду с «
вечной жизнью», то, конечно, не для того, чтобы приравнять ту и другую «вечность», — райского блаженства, как прямого предначертания Божия, положительно обоснованного в природе мира, и адских
мук, порождения силы зла, небытия, субъективности, тварной свободы.
Многие «ортодоксальные» христиане дорожат идеей
вечных адских
мук, она им нравится.
Я нисколько не сомневаюсь, что в жестоком учении о
вечных адских
муках трансформированы садические инстинкты.
В основании моего отвращения к учению о
вечных адских
муках лежит, вероятно, мое первичное чувство жалости и сострадания, невозможности радости и блаженства, когда существует непомерное страдание и
мука.
Идея
вечных адских
мук имела огромное социологическое значение.
Но самая идея
вечных адских
мук, безобразная и садичная, но представляющая сложную философскую проблему, в сущности, лишает ценности духовную и моральную жизнь человека.
Хомяков был решительный противник смертной казни и жестоких наказаний, и вряд ли он мог примириться с идеей
вечных адских
мук.
— Ан нет, — возразил дрождник. — Не Господом сотворен, а бесом вырощен, на погубу душам христианским и на
вечную им
муку. Такожде и табак, такожде губина, сиречь картофель, и чай, и кофей — все это не Божье, а сатанино творение либо ангелов его. И дрожди хмелевые от него же, от врага Божия, потому, ядый хлеб на дрождях, плоти антихристовой приобщается, с ним же и пребудет во веки… Так-то, молодец!
Страх наказания и страх
вечных адских
мук не может уже играть никакой роли в этике творчества.
Кошмарна идея
вечных адских
мук, кошмарна идея бесконечных перевоплощений, кошмарна идея исчезновения личности в божественном бытии, кошмарна даже идея неизбежного всеобщего спасения.
Такой характер носило запугивание
вечными адскими
муками.
И еще более радикальная задача, чем задача воскрешения умерших, поставленная Н. Федоровым, есть задача победы над адом, освобождение из ада всех тех, которые испытывают «
вечные» адские
муки, победа над адом не только для себя, но и для всей твари.
Учение о перевоплощении, которое заключает в себе видимые преимущества, влечет за собой кошмар иной, чем кошмар
вечных адских
мук, — кошмар бесконечных перевоплощений, бесконечного странствования по темным коридорам, он разрешает судьбу человека в космосе, а не в Боге.
Бог, сознательно допускающий
вечные адские
муки, совсем не есть Бог, он скорее походит на дьявола.
Когда люди жили под постоянным страхом
вечных адских
мук, они были дальше от пошлости.
Можно даже сказать, что не имеет нравственной цены то, что совершается из страха, все равно —
муки временной или
муки вечной.
Нельзя примириться с тем, что человек, с которым я пью чай, обречен на
вечные адские
муки.
Эта бесконечность мучений объективно может продолжаться мгновение, часть или день, но ему дают наименование
вечных адских
мук.
В идее
вечных адских
мук как справедливого воздаяния за грехи и преступления краткого мгновения жизни есть что-то возмущающее совесть и безобразное.
Но учение о
вечных адских
муках как о торжестве божественной справедливости, занявшее почетное место в отделах догматического богословия, есть рационализация тайны, есть отрицание эсхатологической тайны.
Создание
вечного рая и блаженства по соседству с
вечным адом и
муками есть одно из самых чудовищных человеческих порождений, злых порождений «добрых».
Райская же жизнь есть в
вечном настоящем, победа над адской
мукой времени.
Самая высокая форма страха, страх
вечных адских
мук, страх религиозный, очень неблагоприятна для познания, для чистого предметного созерцания, для видения соотношения реальностей в мире.
Переживание
вечных адских
мук есть невозможность вырваться из замкнутости субъекта в своем мучительном переживании.
Это и есть та предельная задача, к которой должна прийти этика: творческое освобождение всей твари от временных и «
вечных» адских
мук.
Лжехристианское отношение к состраданию проецируется в вечность, в
вечные адские
муки.
И теология, поскольку она кладет в основу страх
вечных адских
мук, не может быть очищенным, незаинтересованным познанием и созерцанием.
Достоинство его в том, что оно есть последний вывод из учения о
вечных адских
муках.
Чудовищное и нелепое учение о
вечных адских
муках коренится в экзистенциальном опыте страдания и есть результат смешения времени экзистенциального с временем объективированным и математически счисляемым.
Это есть также освобождение от кошмарной иллюзии
вечных адских
мук, держащей человека в рабстве, преодоление ложной объективации ада, ложного дуализма ада и рая, который целиком принадлежит времени объективированному.
Ответить на эти
муки может лишь раскрытие зрелой тайны
вечной, мистической, Иоанновой церкви Христа.
Попы требуют, чтоб буржуа ходил к обедне, и тем, которые ходят, обещают
вечное блаженство, а тем, которые не ходят, —
вечные адские
муки.
И боже мой, неужели не ее встретил он потом, далеко от берегов своей родины, под чужим небом, полуденным, жарким, в дивном
вечном городе, в блеске бала, при громе музыки, в палаццо (непременно в палаццо), потонувшем в море огней, на этом балконе, увитом миртом и розами, где она, узнав его, так поспешно сняла свою маску и, прошептав: «Я свободна», задрожав, бросилась в его объятия, и, вскрикнув от восторга, прижавшись друг к другу, они в один миг забыли и горе, и разлуку, и все мучения, и угрюмый дом, и старика, и мрачный сад в далекой родине, и скамейку, на которой, с последним, страстным поцелуем, она вырвалась из занемевших в отчаянной
муке объятий его…
«Тебе сейчас хорошо. А что будет на том свете? Шалишь, грешишь, о смерти не думаешь… Тогда пожалеешь! Неужели не выгоднее как-нибудь уж потерпеть тут, на атом свете, — всего ведь несколько десятков лет. А зато там — безотменное блаженство на веки
вечные, А то вдруг там тебе — ад! Ужаснейшие
муки, — такие, какие даже представить себе трудно, — и навеки! Только подумать: на веки
вечные!.. Эх-эх-эх! Не забывай этого, Витя! Пожалеешь, да поздно будет!»
То не два зверья сходилися, промежду собой подиралися; и то было у нас на сырой земли, на сырой земли, на святой Руси; сходилися правда со кривдою; это белая зверь — то-то правда есть, а серая зверь — то-то кривда есть; правда кривду передалила, правда пошла к богу на небо, а кривда осталась на сырой земле; а кто станет жить у нас правдою, тот наследует царство небесное; а кто станет жить у нас кривдою, отрешен на
муки на
вечные…“
Надобно бы в
муки ада включить
вечную праздность, а ее-то, напротив, поместили среди радостей рая.
Традиционные формы послушания внушены были ужасом
вечной гибели и адских
мук.
Нет, уже будет с нее такой уединенной жизни, этих
вечных адских
мук, непреодолимого зуда ласк и денег! Надо чем-нибудь кончить и подумать об этом серьезно.
Любовь разлилась в ней пожаром, во сне палило ее
муками, нежило роскошными видениями, наяву мутила все ее думы, кроме одной, что Волынской сведен в ее душу самим провидением, не как гость минутный, но как жилец
вечный, которому она, раба, друг, жена, любовница, все, чем владеет господин на востоке и севере, должна повиноваться, которого должна любить всеми помышлениями, всею душою своей, которого так и любит.
«Ты обещал мне небо на земле — и дал мне его. Виноват ли ты, что не мог сделать его
вечным? ведь ты не бог! За блаженство, которое я вкусила, пошли он мне тысячу
мук, все не покроет этого блаженства. Ты с своей стороны мне ничего не должен — ты дал мне более, нежели я ожидала; с тобою узнала я благо, какого и самые горячие мечты мои не обещали мне. Теперь мое дело жить и умереть для тебя, для твоего спокойствия, счастия и славы.
Счастливец! знаешь ли, что блаженство, которое далось тебе так легко, согласился бы иной купить огнем
вечным; а ты не хочешь заплатить за него несколькими часами
муки земной?
Это наполняет жизнь
вечным смятением и
мукой, и печаль души безысходна.
И пойдут сии в
муку вечную, а праведники — в жизнь
вечную».
— Верно, — решительно проговорил он, — идите, мол, проклятые, в
муку вечную, никого не кормили, а сами жрали. Так им и надо. Ну-ка дай, я почитаю, — прибавил он, желая похвастаться своим чтением.
Пан Кнышевский, поклонясь, пошел и, не отказавшись от
муки, принес ее домой, а происшествие предал
вечному молчанию, а Фтеодосия и подавно никому не открывала.
— Будет еще время толковать об этом, пане Кнышевский, а теперь иди с миром. Станешь жаловаться, то кроме сраму и
вечного себе бесчестья ничего не получишь; а я за порицание чести рода моего уничтожу тебя и сотру с лица земли. Или же, возьми, когда хочешь, мешок гречишной
муки на галушки и не рассказывай никому о панычевской шалости. Себя только осрамишь.