Неточные совпадения
Почтенный замок
был построен,
Как замки строиться должны:
Отменно прочен и спокоен
Во вкусе умной старины.
Везде высокие покои,
В гостиной штофные обои,
Царей портреты на стенах,
И печи
в пестрых изразцах.
Всё это ныне обветшало,
Не знаю,
право, почему;
Да, впрочем, другу моему
В том нужды
было очень мало,
Затем, что он равно зевал
Средь модных и старинных зал.
Чичиков между тем так помышлял: «
Право,
было <бы> хорошо! Можно даже и так, что все издержки
будут на его счет. Можно даже сделать и так, чтобы отправиться на его лошадях, а мои покормятся у него
в деревне. Для сбереженья можно и коляску оставить у него
в деревне, а
в дорогу взять его коляску».
В этом, может
быть, он
был и
прав.
— Нет, сооружай, брат, сам, а я не могу, жена
будет в большой претензии,
право, я должен ей рассказать о ярмарке. Нужно, брат,
право, нужно доставить ей удовольствие. Нет, ты не держи меня!
На старшую дочь Александру Степановну он не мог во всем положиться, да и
был прав, потому что Александра Степановна скоро убежала с штабс-ротмистром, бог весть какого кавалерийского полка, и обвенчалась с ним где-то наскоро
в деревенской церкви, зная, что отец не любит офицеров по странному предубеждению, будто бы все военные картежники и мотишки.
На себя, однако же, он не рассердился, и
в том, конечно,
был прав.
Что Ноздрев лгун отъявленный, это
было известно всем, и вовсе не
было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный,
право, трудно даже понять, как устроен этот смертный: как бы ни
была пошла новость, но лишь бы она
была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя бы именно для того только, чтобы сказать: «Посмотрите, какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «Да это совершенно пошлая ложь, не стоящая никакого внимания!» — и вслед за тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «Какая пошлая ложь!» И это непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни
есть, наговорятся непременно досыта и потом признают, что это не стоит внимания и не достойно, чтобы о нем говорить.
Одна очень любезная дама, — которая приехала вовсе не с тем чтобы танцевать, по причине приключившегося, как сама выразилась, небольшого инкомодите [Инкомодитé (от фр. l’incommоdité) — здесь: нездоровье.]
в виде горошинки на
правой ноге, вследствие чего должна
была даже надеть плисовые сапоги, — не вытерпела, однако же, и сделала несколько кругов
в плисовых сапогах, для того именно, чтобы почтмейстерша не забрала
в самом деле слишком много себе
в голову.
—
Право, жена
будет сердиться; теперь же ты можешь пересесть вот
в ихнюю бричку.
— Вот как бы догадались
было, Павел Иванович, — сказал Селифан, оборотившись с козел, — чтобы выпросить у Андрея Ивановича другого коня,
в обмен на чубарого; он бы, по дружественному расположению к вам, не отказал бы, а это конь-с,
право, подлец-лошадь и помеха.
Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его;
в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к лучшему; но самолюбие и слабость характера должны
были торжествовать… Я хотел дать себе полное
право не щадить его, если бы судьба меня помиловала. Кто не заключал таких условий с своею совестью?
Я возвращался домой пустыми переулками станицы; месяц, полный и красный, как зарево пожара, начинал показываться из-за зубчатого горизонта домов; звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я вспомнил, что
были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие
в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные
права!..
— О, я горько ошибся!.. Я думал, безумный, что по крайней мере эти эполеты дадут мне
право надеяться… Нет, лучше бы мне век остаться
в этой презренной солдатской шинели, которой, может
быть, я
был обязан вашим вниманием…
Наконец я ей сказал: «Хочешь, пойдем прогуляться на вал? погода славная!» Это
было в сентябре; и точно, день
был чудесный, светлый и не жаркий; все горы видны
были как на блюдечке. Мы пошли, походили по крепостному валу взад и вперед, молча; наконец она села на дерн, и я сел возле нее. Ну,
право, вспомнить смешно: я бегал за нею, точно какая-нибудь нянька.
— С Казбичем? А,
право, не знаю… Слышал я, что на
правом фланге у шапсугов
есть какой-то Казбич, удалец, который
в красном бешмете разъезжает шажком под нашими выстрелами и превежливо раскланивается, когда пуля прожужжит близко; да вряд ли это тот самый!..
К третьей пуговице пристегнута
была бронзовая цепочка, на которой висел двойной лорнет; эполеты неимоверной величины
были загнуты кверху
в виде крылышек амура; сапоги его скрыпели;
в левой руке держал он коричневые лайковые перчатки и фуражку, а
правою взбивал ежеминутно
в мелкие кудри завитой хохол.
— Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею
в разговор у колодца, случайно; третье слово ее
было: «Кто этот господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? он
был с вами, тогда…» Она покраснела и не хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. «Вам не нужно сказывать дня, — отвечал я ей, — он вечно
будет мне памятен…» Мой друг, Печорин! я тебя не поздравляю; ты у нее на дурном замечании… А,
право, жаль! потому что Мери очень мила!..
Я просто-запросто намекнул, что «необыкновенный» человек имеет
право… то
есть не официальное
право, а сам имеет
право разрешить своей совести перешагнуть… через иные препятствия, и единственно
в том только случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может
быть, для всего человечества) того потребует.
Теперь прошу особенного внимания: представьте себе, что если б ему удалось теперь доказать, что Софья Семеновна — воровка, то, во-первых, он доказал бы моей сестре и матери, что
был почти
прав в своих подозрениях; что он справедливо рассердился за то, что я поставил на одну доску мою сестру и Софью Семеновну, что, нападая на меня, он защищал, стало
быть, и предохранял честь моей сестры, а своей невесты.
— Ключи она, стало
быть,
в правом кармане носит…
«Или отказаться от жизни совсем! — вскричал он вдруг
в исступлении, — послушно принять судьбу, как она
есть, раз навсегда, и задушить
в себе все, отказавшись от всякого
права действовать, жить и любить!»
Похвальный лист этот, очевидно, должен
был теперь послужить свидетельством о
праве Катерины Ивановны самой завести пансион; но главное,
был припасен с тою целью, чтобы окончательно срезать «обеих расфуфыренных шлепохвостниц», на случай если б они пришли на поминки, и ясно доказать им, что Катерина Ивановна из самого благородного, «можно даже сказать, аристократического дома, полковничья дочь и уж наверно получше иных искательниц приключений, которых так много расплодилось
в последнее время».
— Дебатирован
был в последнее время вопрос: имеет ли
право член коммуны входить к другому члену
в комнату, к мужчине или женщине, во всякое время… ну, и решено, что имеет…
Он робко глянул на Авдотью Романовну: но и
в этом надменном лице
было в эту минуту такое выражение признательности и дружества, такое полное и неожиданное им уважение (вместо насмешливых-то взглядов и невольного, худо скрываемого презрения!), что ему уж,
право,
было бы легче, если бы встретили бранью, а то уж слишком стало конфузливо.
Он поклал все
в разные карманы,
в пальто и
в оставшийся
правый карман панталон, стараясь, чтоб
было неприметнее. Кошелек тоже взял заодно с вещами. Затем вышел из комнаты, на этот раз даже оставив ее совсем настежь.
— Отнюдь нет-с, и даже
в некотором смысле нелепость. Я только намекнул о временном вспоможении вдове умершего на службе чиновника, — если только
будет протекция, — но, кажется, ваш покойный родитель не только не выслужил срока, но даже и не служил совсем
в последнее время. Одним словом, надежда хоть и могла бы
быть, но весьма эфемерная, потому никаких,
в сущности,
прав на вспоможение,
в сем случае, не существует, а даже напротив… А она уже и о пенсионе задумала, хе-хе-хе! Бойкая барыня!
— Ах, не знаете? А я думала, вам все уже известно. Вы мне простите, Дмитрий Прокофьич, у меня
в эти дни просто ум за разум заходит.
Право, я вас считаю как бы за провидение наше, а потому так и убеждена
была, что вам уже все известно. Я вас как за родного считаю… Не осердитесь, что так говорю. Ах, боже мой, что это у вас
правая рука! Ушибли?
— Ведь вот-с…
право, не знаю, как бы удачнее выразиться… идейка-то уж слишком игривенькая… психологическая-с… Ведь вот-с, когда вы вашу статейку-то сочиняли, — ведь уж
быть того не может, хе, хе! чтобы вы сами себя не считали, — ну хоть на капельку, — тоже человеком «необыкновенным» и говорящим новое слово, —
в вашем то
есть смысле-с… Ведь так-с?
И, однако ж, одеваясь, он осмотрел свой костюм тщательнее обыкновенного. Другого платья у него не
было, а если б и
было, он,
быть может, и не надел бы его, — «так, нарочно бы не надел». Но во всяком случае циником и грязною неряхой нельзя оставаться: он не имеет
права оскорблять чувства других, тем более что те, другие, сами
в нем нуждаются и сами зовут к себе. Платье свое он тщательно отчистил щеткой. Белье же
было на нем всегда сносное; на этот счет он
был особенно чистоплотен.
— А, понимаю, понимаю! — вдруг догадался Лебезятников. — Да, вы имеете
право… Оно, конечно, по моему личному убеждению, вы далеко хватаете
в ваших опасениях, но… вы все-таки имеете
право. Извольте, я остаюсь. Я стану здесь у окна и не
буду вам мешать… По-моему, вы имеете
право…
Может
быть, Катерина Ивановна считала себя обязанною перед покойником почтить его память «как следует», чтобы знали все жильцы и Амалия Ивановна
в особенности, что он
был «не только их совсем не хуже, а, может
быть, еще и гораздо получше-с» и что никто из них не имеет
права перед ним «свой нос задирать».
— Всего только во втором, если судить по-настоящему! Да хоть бы и
в четвертом, хоть бы
в пятнадцатом, все это вздор! И если я когда сожалел, что у меня отец и мать умерли, то уж, конечно, теперь. Я несколько раз мечтал даже о том, что, если б они еще
были живы, как бы я их огрел протестом! Нарочно подвел бы так… Это что, какой-нибудь там «отрезанный ломоть», тьфу! Я бы им показал! Я бы их удивил!
Право, жаль, что нет никого!
Они стали взбираться на лестницу, и у Разумихина мелькнула мысль, что Зосимов-то, может
быть,
прав. «Эх! Расстроил я его моей болтовней!» — пробормотал он про себя. Вдруг, подходя к двери, они услышали
в комнате голоса.
Потом я
было опять забыл, но когда вы стали вставать, то из
правой переложили
в левую и чуть не уронили; я тут опять вспомнил, потому что мне тут опять пришла та же мысль, именно, что вы хотите, тихонько от меня, благодеяние ей сделать.
— Я? Может
быть.
Право, может
быть. А кстати, верите вы
в привидения?
Произошло это утром,
в десять часов.
В этот час утра,
в ясные дни, солнце всегда длинною полосой проходило по его
правой стене и освещало угол подле двери. У постели его стояла Настасья и еще один человек, очень любопытно его разглядывавший и совершенно ему незнакомый. Это
был молодой парень
в кафтане, с бородкой, и с виду походил на артельщика. Из полуотворенной двери выглядывала хозяйка. Раскольников приподнялся.
Но лодки
было уж не надо: городовой сбежал по ступенькам схода к канаве, сбросил с себя шинель, сапоги и кинулся
в воду. Работы
было немного: утопленницу несло водой
в двух шагах от схода, он схватил ее за одежду
правою рукою, левою успел схватиться за шест, который протянул ему товарищ, и тотчас же утопленница
была вытащена. Ее положили на гранитные плиты схода. Она очнулась скоро, приподнялась, села, стала чихать и фыркать, бессмысленно обтирая мокрое платье руками. Она ничего не говорила.
И Катерина Ивановна не то что вывернула, а так и выхватила оба кармана, один за другим наружу. Но из второго,
правого, кармана вдруг выскочила бумажка и, описав
в воздухе параболу, упала к ногам Лужина. Это все видели; многие вскрикнули. Петр Петрович нагнулся, взял бумажку двумя пальцами с пола, поднял всем на вид и развернул. Это
был сторублевый кредитный билет, сложенный
в восьмую долю. Петр Петрович обвел кругом свою руку, показывая всем билет.
— Ты мнителен, потому и взвешивал… Гм… действительно, я согласен, тон Порфирия
был довольно странный, и особенно этот подлец Заметов!.. Ты
прав,
в нем что-то
было, — но почему? Почему?
В летописных страницах изображено подробно, как бежали польские гарнизоны из освобождаемых городов; как
были перевешаны бессовестные арендаторы-жиды; как слаб
был коронный гетьман Николай Потоцкий с многочисленною своею армиею против этой непреодолимой силы; как, разбитый, преследуемый, перетопил он
в небольшой речке лучшую часть своего войска; как облегли его
в небольшом местечке Полонном грозные козацкие полки и как, приведенный
в крайность, польский гетьман клятвенно обещал полное удовлетворение во всем со стороны короля и государственных чинов и возвращение всех прежних
прав и преимуществ.
Я бы
был не
прав кругом,
Когда сказал бы: «да», — да дело здесь не
в том,
А
в том, что наш Барбос за всё за это взялся,
И вымолвил себе он плату за троих...
Хоть римский огурец велик, нет спору
в том,
Ведь с гору, кажется, ты так сказал о нём?» —
«Гора хоть не гора, но,
право,
будет с дом».
Он
был прав, а вы не поверили, и
в этом вся ваша вина.
Положим, это
было бы физически и возможно, но ей морально невозможен отъезд: сначала она пользовалась только прежними
правами дружбы и находила
в Штольце, как и давно, то игривого, остроумного, насмешливого собеседника, то верного и глубокого наблюдателя явлений жизни — всего, что случалось с ними или проносилось мимо их, что их занимало.
Первенствующую роль
в доме играла супруга братца, Ирина Пантелеевна, то
есть она предоставляла себе
право вставать поздно,
пить три раза кофе, переменять три раза платье
в день и наблюдать только одно по хозяйству, чтоб ее юбки
были накрахмалены как можно крепче. Более она ни во что не входила, и Агафья Матвеевна по-прежнему
была живым маятником
в доме: она смотрела за кухней и столом,
поила весь дом чаем и кофе, обшивала всех, смотрела за бельем, за детьми, за Акулиной и за дворником.
Одет он
был в покойный фрак, отворявшийся широко и удобно, как ворота, почти от одного прикосновения. Белье на нем так и блистало белизною, как будто под стать лысине. На указательном пальце
правой руки надет
был большой массивный перстень с каким-то темным камнем.
— То
есть погасил бы огонь и остался
в темноте! Хороша жизнь! Эх, Илья! ты хоть пофилософствовал бы немного,
право! Жизнь мелькнет, как мгновение, а он лег бы да заснул! Пусть она
будет постоянным горением! Ах, если б прожить лет двести, триста! — заключил он, — сколько бы можно
было переделать дела!
Есть еще сибариты, которым необходимы такие дополнения
в жизни: им скучно без лишнего на свете. Кто подаст куда-то запропастившуюся табакерку или поднимет упавший на пол платок? Кому можно пожаловаться на головную боль с
правом на участие, рассказать дурной сон и потребовать истолкования? Кто почитает книжку на сон грядущий и поможет заснуть? А иногда такой пролетарий посылается
в ближайший город за покупкой, поможет по хозяйству — не самим же мыкаться!
Поэтому для Захара дорог
был серый сюртук:
в нем да еще
в кое-каких признаках, сохранившихся
в лице и манерах барина, напоминавших его родителей, и
в его капризах, на которые хотя он и ворчал, и про себя и вслух, но которые между тем уважал внутренно, как проявление барской воли, господского
права, видел он слабые намеки на отжившее величие.
В петербургской службе ему нечего
было делать с своею латынью и с тонкой теорией вершать по своему произволу
правые и неправые дела; а между тем он носил и сознавал
в себе дремлющую силу, запертую
в нем враждебными обстоятельствами навсегда, без надежды на проявление, как бывали запираемы, по сказкам,
в тесных заколдованных стенах духи зла, лишенные силы вредить.