Неточные совпадения
Вернувшись к столу, полковой командир опять вышел с бокалом на крыльцо и провозгласил тост: «За здоровье нашего
бывшего товарища и храброго генерала
князя Серпуховского.
Баклагой, как мне потом сказали, прозывался молодой, красивый и чрезвычайно избалованный ямщик;
князь его любил, дарил ему лошадей, гонялся с ним, проводил с ним целые ночи… Этого самого
князя,
бывшего шалуна и мота, вы бы теперь не узнали… Как он раздушен, затянут, горд! Как занят службой, а главное — как рассудителен!
11) Фердыщенко, Петр Петрович, бригадир.
Бывший денщик
князя Потемкина. При не весьма обширном уме был косноязычен. Недоимки запустил; любил есть буженину и гуся с капустой. Во время его градоначальствования город подвергся голоду и пожару. Умер в 1779 году от объедения.
На стенах, обитых белыми бумажными и во многих местах уже треснувшими обоями, красовались два большие портрета — одного какого-то
князя, лет тридцать назад
бывшего генерал-губернатором местного края, и какого-то архиерея, давно уже тоже почившего.
Нарышкинский сквер, этот лучший из бульваров Москвы, образовался в половине прошлого столетия. Теперь он заключен между двумя проездами Страстного бульвара, внутренним и внешним. Раньше проезд был только один, внутренний, а там, где сквер, был большой сад во владении
князя Гагарина, и внутри этого сада был тот дворец, где с 1838 года помещается
бывшая Екатерининская больница.
В квартире номер сорок пять во дворе жил хранитель дома с незапамятных времен. Это был квартальный Карасев, из
бывших городовых, любимец генерал-губернатора
князя В. А. Долгорукова, при котором он состоял неотлучным не то вестовым, не то исполнителем разных личных поручений. Полиция боялась Карасева больше, чем самого
князя, и потому в дом Олсуфьева, что бы там ни делалось, не совала своего носа.
И во всей России — от Берингова пролива до Таурогена — людей пытают; там, где опасно пытать розгами, пытают нестерпимым жаром, жаждой, соленой пищей; в Москве полиция ставила какого-то подсудимого босого, градусов в десять мороза, на чугунный пол — он занемог и умер в больнице,
бывшей под начальством
князя Мещерского, рассказывавшего с негодованием об этом.
Года через два или три, раз вечером сидели у моего отца два товарища по полку: П. К. Эссен, оренбургский генерал-губернатор, и А. Н. Бахметев,
бывший наместником в Бессарабии, генерал, которому под Бородином оторвало ногу. Комната моя была возле залы, в которой они уселись. Между прочим, мой отец сказал им, что он говорил с
князем Юсуповым насчет определения меня на службу.
— Ничего не знаю, — ответил
князь,
бывший и сам в чрезвычайном и болезненном напряжении.
И если бы сам Шнейдер явился теперь из Швейцарии взглянуть на своего
бывшего ученика и пациента, то и он, припомнив то состояние, в котором бывал иногда
князь в первый год лечения своего в Швейцарии, махнул бы теперь рукой и сказал бы, как тогда: «Идиот!»
Сестры,
бывшие, впрочем, в самом праздничном настроении, беспрерывно поглядывали на Аглаю и
князя, шедших впереди; видно было, что младшая сестрица задала им большую загадку.
— Так и вы тоже про дуэль! — захохотал вдруг
князь, к чрезвычайному удивлению Келлера. Он хохотал ужасно. Келлер, действительно
бывший чуть не на иголках, до тех пор, пока не удовлетворился, предложив себя в секунданты, почти обиделся, смотря на такой развеселый смех
князя.
Вошло пять человек, четыре человека новых гостей и пятый вслед за ними генерал Иволгин, разгоряченный, в волнении и в сильнейшем припадке красноречия. «Этот-то за меня непременно!» — с улыбкой подумал
князь. Коля проскользнул вместе со всеми: он горячо говорил с Ипполитом,
бывшим в числе посетителей; Ипполит слушал и усмехался.
Многие заметили, что публика,
бывшая в церкви, с невольным шепотом встречала и провожала
князя; то же бывало и на улицах, и в саду: когда он проходил или проезжал, раздавался говор, называли его, указывали, слышалось имя Настасьи Филипповны.
Князь, например, доверил ему вести дело Бурдовского и особенно просил его об этом; но несмотря на эту доверенность и на кое-что
бывшее прежде, между обоими постоянно оставались некоторые пункты, о которых как бы решено было взаимно ничего не говорить.
После слов племянника Лебедева последовало некоторое всеобщее движение, и поднялся даже ропот, хотя во всем обществе все видимо избегали вмешиваться в дело, кроме разве одного только Лебедева,
бывшего точно в лихорадке. (Странное дело: Лебедев, очевидно, стоявший за
князя, как будто ощущал теперь некоторое удовольствие фамильной гордости после речи своего племянника; по крайней мере с некоторым особенным видом довольства оглядел всю публику.)
Разумно и ясно, и, повторяем, с чрезвычайною даже психологией, развернул он пред
князем картину всех
бывших собственных отношений
князя к Настасье Филипповне.
Кроме
князя Щ. и Евгения Павловича, к этому слою принадлежал и известный, очаровательный
князь N.,
бывший обольститель и победитель женских сердец во всей Европе, человек теперь уже лет сорока пяти, всё еще прекрасной наружности, удивительно умевший рассказывать, человек с состоянием, несколько, впрочем, расстроенным, и по привычке проживавший более за границей.
Владелец Отрады,
князь Андрей Владимирыч Кузьмин-Перекуров, по зимам обыкновенно жил в своем доме в Москве, а летом приезжал в Отраду вместе с женой,
бывшей французской актрисой, Селиной Архиповной Бульмишь.
Князь Шаховской, местный помещик, завел первый публичный театр с платою, и после его смерти все актеры и актрисы очутились «вольными», но очень долго, до моих отроческих лет, ядро труппы состояло еще из
бывших дворовых
князя Шаховского.
Правда, и сын и дочь витали в самом высшем кругу, чрез Фанариотовых и старого
князя Сокольского (
бывшего друга Версилова).
Кружок этот составляли четыре офицера: адъютант Калугин, знакомый Михайлова, адъютант
князь Гальцин,
бывший даже немножко аристократом для самого Калугина, подполковник Нефердов, один из так называемых 122-х светских людей, поступивших на службу из отставки под влиянием отчасти патриотизма, отчасти честолюбия и, главное, того, что все это делали; старый клубный московский холостяк, здесь присоединившийся к партии недовольных, ничего не делающих, ничего не понимающих и осуждающих все распоряжения начальства, и ротмистр Праскухин, тоже один из 122-х героев.
— Я решил, жалея
князя и охраняя честь его рода от еще большого позора, передать все это вашему сиятельству, не зная, что ваше сиятельство, в силу не
бывших до сих пор мне известными семейных отношений, не признаете его вашим родственников.
— До чего дошел я! Горничная княгини Шестовой, заводившая шашни со всеми княжескими лакеями — вспомнились ему слова покойного
князя Александра Павловича, вдова
бывшего писаря квартала — моя жена. Другая горничная той же княгини, хотя и случайная, принимает меня, как владетельная принцесса, предписывает мне условия и не терпит возражения, и наконец, этот
бывший кабацкий сиделец, по моей милости сделавшийся редактором, осмеливается третировать меня с высоты своего величия!..
— А тем, что ты слишком выдаешь себя, так странно глядишь на меня, когда я подойду и заговорю с княжной. Это так легко заметить. Заметит она, заметят гости, заметит, наконец, сам
князь. Я не хочу подвергаться скандалам,
бывшим с прежними учителями. Подобная перспектива мне далеко не привлекательна.
Кашин, Охотников, «дедушка» Милашевич, не говоря уже о
князе Шестове и Зыковой,
бывших при Стефании Павловне почти безотлучно, стали часто по вечерам собираться к ней, играли в карты, выпивали, закусывали и слушали ободряющие речи Николая Николаевича Арефьева.
Бывший ученик Николая Леопольдовича Гиршфельда, не так давно вышедший из-под его попечительства и ставший одним из крупнейших его доверителей, сын покойной княгини Зинаиды Павловны,
князь Владимир Александрович Шестов, во время рассказанных нами в предыдущих главах событий, жил, служил и жуировал в Петербурге.
Свой ежедневный режим княгиня также не изменяла для гостей, которые, по большей части соседние помещики и губерские власти, по несколько дней гостили в Шестове, ведя себя совершенно как дома, заказывали себе в какое хотели время завтраки (два повара, один переманенный
князем из клуба, а другой старик, еще
бывший крепостной, работали, не покладая рук, в обширной образцовой кухне), требовали себе вина той или другой марки из переполненных княжеских погребов, не мешали хозяевам, а хозяева не мешали им, и обе стороны были чрезвычайно довольных друг другом.
Николай Леопольдович очнулся в
бывшем кабинете Александра Павловича на той самой отоманке, на которой умер старый
князь. На его голове лежали холодные компрессы. Кругом суетилась сбежавшаяся прислуга. Помутившимся, полубессознательным взглядом обвел он окружающую его обстановку и вдруг стремительно вскочил с дивана. Он припомнил все: и прошлое, и настоящее. Схватившись за голову, еще мокрую от упавшего при его быстром движении компресса, он зашагал по кабинету. Прислуга в недоумении столпилась в дверях.
Князь Владимир пустился в восторженное описание личности, ума, таланта и умения жить своего
бывшего учителя и попечителя, а теперь постоянного поверенного.
Этим убеждением
князя в таинственном исчезновении вместе с Луганским его
бывшего опекуна вскоре воспользовался Гиршфельд, решивший открыть перед Шестовым свои карты. Он уже переехал в Петербург, а
князь все еще продолжал жить на даче. Последнего задержала болезнь Агнессы Михайловны, разрешившейся недавно от бремени вторым ребенком — девочкой. Первому — мальчику шел уже второй год. Наконец, она достаточно оправилась для возможности переезда.
— Очень рад, Сергей Степаныч, что вы урвали время отобедать у меня! — сказал
князь, догадавшийся по походке, кто к нему вошел в кабинет, а затем, назвав Крапчика, он сказал и фамилию вновь вошедшего гостя, который оказался
бывшим гроссмейстером одной из самых значительных лож, существовавших в оно время в Петербурге.
— Скопцы, действительно, у нас были в древности, — отвечал Евгений, — и в начале нынешнего тысячелетия занимали даже высшие степени нашей церковной иерархии: Иоанн, митрополит киевский, родом грек, и Ефим, тоже киевский митрополит,
бывший до иночества старшим боярином при
князе Изяславе […
князь Изяслав (1024—1078) — великий
князь киевский, сын Ярослава Мудрого.]; но это были лица единичные, случайные!..
— Вздор это! — отвергнул настойчиво Тулузов. —
Князя бил и убил один Лябьев, который всегда был негодяй и картежник… Впрочем, черт с ними! Мы должны думать о наших делах… Ты говоришь, что если бы что и произошло в кабаке, так
бывшие тут разбегутся; но этого мало… Ты сам видишь, какие строгости нынче пошли насчет этого… Надобно, чтобы у нас были заранее готовые люди, которые бы показали все, что мы им скажем. Полагаю, что таких людей у тебя еще нет под рукой?
Кроме известных завсегдатаев гостиных, были еще пять-шесть человек офицеров:
князь Трубецкой, граф Коновницын,
князь Оболенский, Каховский, Якубович и другие и один штатский. Последний был Кондратий Федорович Рылеев, секретарь российско-американской компании,
бывший поручик гвардии. Антон Антонович представил новоприбывшего.
Императрица-мать поцеловала изображение Христа и тогда только пролила несколько слез, но через минуту разразилась рыданиями. Вот как описывает эту трогательную сцену тяжелого горя августейшей семьи один из ее очевидцев, наш известный поэт Жуковский,
бывший тогда наставником великого
князя Александра Николаевича.
Сам же он с графом Милорадовичем и генерал-адъютантами:
князем Трубецким, графом Голенищевым-Кутузовым и другими пошел в малую дворцовую церковь, но узнав, что она, после разных в ней переделок, еще не освящена, возвратился в большую, где еще оставалось духовенство после молебствия, и здесь присягнул императору Константину и подписал присяжный лист. Его примеру последовали все
бывшие с ним и еще разные другие, случившиеся тогда во дворце, военные и гражданские чины.
Князь Оболенский, также поручик гвардии и адъютант генерала Бистрома, Кондратий Рылеев,
бывший поручик этого же корпуса, и два-три других приверженца тайных обществ, в числе которых был и Хрущев, главным образом окружали Коновницына и оказывали на него сильное влияние.
Великий
князь тихо вышел из ризницы и в библиотеке,
бывшей половине короля прусского, увидал графа Милорадовича, по лицу которого и угадал ужасную истину.
У перехода,
бывшего за прежнею Кавалергардскою залою, [Теперь Александровская зала, перехода более не существует.] великого
князя оставили последние силы — он упал на стул, как бы изнемогая под поразившим его ударом, но вскоре снова возвратились к нему твердость и присутствие духа.
Вскоре товарищество приобрело в Чернышевском переулке свой дом —
бывшего городского головы
князя В.А. Черкасского, который был ему поднесен в дар москвичами.
Разбитной.
Бывших под судом дозволяется определять только под личною ответственностью,
князь.
Князь встал и, следуя обычаю, низко поклонился царю. Тогда все,
бывшие за одним столом с
князем, также встали и поклонились Серебряному, в знак поздравления с царскою милостью. Серебряный должен был каждого отблагодарить особым поклоном.
Утро было свежее, солнечное.
Бывшие разбойники, хорошо одетые и вооруженные, шли дружным шагом за Серебряным и за всадниками, его сопровождавшими. Зеленый мрак охватывал их со всех сторон. Конь Серебряного, полный нетерпеливой отваги, срывал мимоходом листья с нависших ветвей, а Буян, не оставлявший
князя после смерти Максима, бежал впереди, подымал иногда, нюхая ветер, косматую морду или нагибал ее на сторону и чутко навастривал ухо, если какой-нибудь отдаленный шум раздавался в лесу.
В общем зале лучшей гостиницы Константинополя, где остановился будущий болгарский
князь, его увидел служивший в гостинице куафер-француз,
бывший подмастерье парикмахера Невилля в Москве.
Князь Андрей Павлович сидел неподвижно и хотя, казалось, смотрел на своего
бывшего камердинера и слушал его, на самом деле мысли его были далеко от лежавшего у его ног Степана, или лучше сказать, он не в силах был сосредоточиться на какой-нибудь определенной мысли. Они какими-то обрывками мелькали в его голове, не слагаясь ни в какую определенную форму.
Таким же недостатком светлейшего
князя была страсть к женщинам,
бывшая вместе с честолюбием преобладающею стороною его натуры.
Несчастье, обрушившееся на его
бывшего камердинера Степана Сидоровича, и его таинственное исчезновение дошло до сведения
князя Андрея Павловича.
Хан заподозрил Григория Александровича в утайке назначенных ему денег, подал жалобу через приближенного к государыне Александра Петровича Ермолова, который поспешил воспользоваться этим случаем, чтобы настроить императрицу против
князя, своего
бывшего начальника и благодетеля.
— Простите, виноват, я не купец, я
бывший дворовый человек
князя Святозарова, вырос с
князем и до последнего времени служил у него камердинером… теперь получил отпускную…