Чтобы внушить к себе полное уважение, мы должны действовать с строгою точностью, не отступая ни от одной
буквы устава; вот эту рукопись я читать не буду: она написана слишком мелко, особенно выноски и ссылки, которых наберется не меньше текста.
Неточные совпадения
Напрягая зрение, тяжело двигая бровями, она с усилием вспоминала забытые
буквы и, незаметно отдаваясь во власть своих усилий, забылась. Но скоро у нее
устали глаза. Сначала явились слезы утомления, а потом часто закапали слезы грусти.
Когда ей вздумалось составить духовное завещание, она потребовала его в свидетели, и он нарочно ездил домой за железными круглыми очками, без которых писать не мог; и с очками-то на носу он едва-едва, в течение четверти часа, пыхтя и отдуваясь, успел начертать свой чин, имя, отчество и фамилию, причем
буквы ставил огромные, четырехугольные, с титлами и хвостами, а совершив свой труд, объявил, что
устал и что ему — что писать, что блох ловить — все едино.
Он был несчастлив во всех предприятиях — Она во всем счастлива; он с каждым шагом вперед — отступал назад — Она беспрерывными шагами текла к своему великому предмету; писала
уставы на мраморе, неизгладимыми
буквами; творила вовремя и потому для вечности, и потому никогда дел Своих не переделывала — и потому народ Российский верил необходимости Ее законов, непременных, подобно законам мира.
Но что это были за фигуры вместо
букв, я вам и рассказать не умею; одним словом, пробовал он учить меня писать
уставом, полууставом и скорописью — и все никуда не годилось!
Багровый от гнева, сбиваясь в словах и
буквах, барин велел поймать Митьку, где бы он ни был, и посадить в колодку, пока он решит его судьбу; отдавши приказ, он,
усталый и запыхавшись, удалился в кабинет.
Бессердечные византийцы, суровые слагатели отшельнических
уставов, дышащие злобой обличители еретичества древних лет, мертвящими
буквами своих писаний навеяли на нашу добрую страну тлетворный дух ненависти…
Белые
буквы рябят в глазах Дуни.
Устало клонится наполненная самыми разнородными впечатлениями головка ребенка…
В середине зала стоял у стола ректор университета, профессор Александр Шмидт, секретарь вызывал поименно студентов, студент подходил, ректор пожимал ему руку и вручал матрикул — пергаментный лист, на котором золотыми
буквами удостоверялось на латинском языке, что такой-то студент Universitatis Caesareae Dorpatensis, data dextra, pollicitum (дав правую руку, обязался) исполнять все правила университетского
устава.
На бумаге поперег ее, карандашом, без заглавных
букв, без орфографии, без знаков препинания, было написано: «неосновательно составлено понеже как подражание списано с французского военного
устава и от воинского артикула без нужды отступающего».