Неточные совпадения
— В том-то и дело, что есть. Зять делал выправки: говорит,
будто и след простыл, но ведь он человек военный: мастер притопывать шпорой, а если
бы похлопотать по судам…
Но Чичиков прикинулся, как
будто и не слышал, о чем речь, и сказал, как
бы вдруг припомнив...
Казалось, как
будто он хотел взять их приступом; весеннее ли расположение подействовало на него, или толкал его кто сзади, только он протеснялся решительно вперед, несмотря ни на что; откупщик получил от него такой толчок, что пошатнулся и чуть-чуть удержался на одной ноге, не то
бы, конечно, повалил за собою целый ряд; почтмейстер тоже отступился и посмотрел на него с изумлением, смешанным с довольно тонкой иронией, но он на них не поглядел; он видел только вдали блондинку, надевавшую длинную перчатку и, без сомнения, сгоравшую желанием пуститься летать по паркету.
С тех пор как я живу и действую, судьба как-то всегда приводила меня к развязке чужих драм, как
будто без меня никто не мог
бы ни умереть, ни прийти в отчаяние!
Ведь и вас кто-то как
будто подталкивал, ей-богу, а если
бы не развел нас Миколка, то… а Миколку-то тогда помните?
Ему вдруг показалось, что длинные черные ресницы ее как
будто вздрагивают и мигают, как
бы приподнимаются и из-под них выглядывает лукавый, острый, какой-то недетски подмигивающий глазок, точно девочка не спит и притворяется.
И во всем этом деле он всегда потом наклонен был видеть некоторую как
бы странность, таинственность, как
будто присутствие каких-то особых влияний и совпадений.
— Луиза Ивановна, вы
бы сели, — сказал он мельком разодетой багрово-красной даме, которая все стояла, как
будто не смея сама сесть, хотя стул был рядом.
Старуха взглянула было на заклад, но тотчас же уставилась глазами прямо в глаза незваному гостю. Она смотрела внимательно, злобно и недоверчиво. Прошло с минуту; ему показалось даже в ее глазах что-то вроде насмешки, как
будто она уже обо всем догадалась. Он чувствовал, что теряется, что ему почти страшно, до того страшно, что, кажется, смотри она так, не говори ни слова еще с полминуты, то он
бы убежал от нее.
— Да-да-да! Не беспокойтесь! Время терпит, время терпит-с, — бормотал Порфирий Петрович, похаживая взад и вперед около стола, но как-то без всякой цели, как
бы кидаясь то к окну, то к бюро, то опять к столу, то избегая подозрительного взгляда Раскольникова, то вдруг сам останавливаясь на месте и глядя на него прямо в упор. Чрезвычайно странною казалась при этом его маленькая, толстенькая и круглая фигурка, как
будто мячик, катавшийся в разные стороны и тотчас отскакивавший от всех стен и углов.
Но никто не разделял его счастия; молчаливый товарищ его смотрел на все эти взрывы даже враждебно и с недоверчивостью. Был тут и еще один человек, с виду похожий как
бы на отставного чиновника. Он сидел особо, перед своею посудинкой, изредка отпивая и посматривая кругом. Он был тоже как
будто в некотором волнении.
Как
бы с усилием начал он, почти бессознательно, по какой-то внутренней необходимости, всматриваться во все встречавшиеся предметы, как
будто ища усиленно развлечения, но это плохо удавалось ему, и он поминутно впадал в задумчивость.
Но когда подвели его к последним смертным мукам, — казалось, как
будто стала подаваться его сила. И повел он очами вокруг себя: боже, всё неведомые, всё чужие лица! Хоть
бы кто-нибудь из близких присутствовал при его смерти! Он не хотел
бы слышать рыданий и сокрушения слабой матери или безумных воплей супруги, исторгающей волосы и биющей себя в белые груди; хотел
бы он теперь увидеть твердого мужа, который
бы разумным словом освежил его и утешил при кончине. И упал он силою и воскликнул в душевной немощи...
— Вот еще что выдумал! — говорила мать, обнимавшая между тем младшего. — И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да
будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему
бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!
— Боже мой, если б я знал, что дело идет об Обломове, мучился ли
бы я так! — сказал он, глядя на нее так ласково, с такою доверчивостью, как
будто у ней не было этого ужасного прошедшего. На сердце у ней так повеселело, стало празднично. Ей было легко. Ей стало ясно, что она стыдилась его одного, а он не казнит ее, не бежит! Что ей за дело до суда целого света!
Она ни перед кем никогда не открывает сокровенных движений сердца, никому не поверяет душевных тайн; не увидишь около нее доброй приятельницы, старушки, с которой
бы она шепталась за чашкой кофе. Только с бароном фон Лангвагеном часто остается она наедине; вечером он сидит иногда до полуночи, но почти всегда при Ольге; и то они все больше молчат, но молчат как-то значительно и умно, как
будто что-то знают такое, чего другие не знают, но и только.
А теперь, когда Илья Ильич сделался членом ее семейства, она и толчет и сеет иначе. Свои кружева почти забыла. Начнет шить, усядется покойно, вдруг Обломов кричит Захару, чтоб кофе подавал, — она, в три прыжка, является в кухню и смотрит во все глаза так, как
будто прицеливается во что-нибудь, схватит ложечку, перельет на свету ложечки три, чтоб узнать, уварился ли, отстоялся ли кофе, не подали
бы с гущей, посмотрит, есть ли пенки в сливках.
Он забыл ту мрачную сферу, где долго жил, и отвык от ее удушливого воздуха. Тарантьев в одно мгновение сдернул его
будто с неба опять в болото. Обломов мучительно спрашивал себя: зачем пришел Тарантьев? надолго ли? — терзался предположением, что, пожалуй, он останется обедать и тогда нельзя будет отправиться к Ильинским. Как
бы спровадить его, хоть
бы это стоило некоторых издержек, — вот единственная мысль, которая занимала Обломова. Он молча и угрюмо ждал, что скажет Тарантьев.
— Да неужели вы не чувствуете, что во мне происходит? — начал он. — Знаете, мне даже трудно говорить. Вот здесь… дайте руку, что-то мешает, как
будто лежит что-нибудь тяжелое, точно камень, как бывает в глубоком горе, а между тем, странно, и в горе и в счастье, в организме один и тот же процесс: тяжело, почти больно дышать, хочется плакать! Если б я заплакал, мне
бы так же, как в горе, от слез стало
бы легко…
Он молчал. Ему хотелось
бы опять как-нибудь стороной дать ей понять, что тайная прелесть отношений их исчезла, что его тяготит эта сосредоточенность, которою она окружила себя, как облаком,
будто ушла в себя, и он не знает, как ему быть, как держать себя с ней.
— От кого ж
бы это? — задумчиво говорил Обломов, рассматривая адрес. — Рука как
будто знакомая право!
Ни внезапной краски, ни радости до испуга, ни томного или трепещущего огнем взгляда он не подкараулил никогда, и если было что-нибудь похожее на это, показалось ему, что лицо ее
будто исказилось болью, когда он скажет, что на днях уедет в Италию, только лишь сердце у него замрет и обольется кровью от этих драгоценных и редких минут, как вдруг опять все точно задернется флером; она наивно и открыто прибавит: «Как жаль, что я не могу поехать с вами туда, а ужасно хотелось
бы!
Хлестаков. Право, как
будто и не ел; только что разохотился. Если
бы мелочь, послать
бы на рынок и купить хоть сайку.
По левую сторону городничего: Земляника, наклонивший голову несколько набок, как
будто к чему-то прислушивающийся; за ним судья с растопыренными руками, присевший почти до земли и сделавший движенье губами, как
бы хотел посвистать или произнесть: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» За ним Коробкин, обратившийся к зрителям с прищуренным глазом и едким намеком на городничего; за ним, у самого края сцены, Бобчинский и Добчинский с устремившимися движеньями рук друг к другу, разинутыми ртами и выпученными друг на друга глазами.
Лакей, который с виду был человек почтенный и угрюмый, казалось, горячо принимал сторону Филиппа и был намерен во что
бы то ни стало разъяснить это дело. По невольному чувству деликатности, как
будто ничего не замечая, я отошел в сторону; но присутствующие лакеи поступили совсем иначе: они подступили ближе, с одобрением посматривая на старого слугу.
Когда кадриль кончилась, Сонечка сказала мне «merci» с таким милым выражением, как
будто я действительно заслужил ее благодарность. Я был в восторге, не помнил себя от радости и сам не мог узнать себя: откуда взялись у меня смелость, уверенность и даже дерзость? «Нет вещи, которая
бы могла меня сконфузить! — думал я, беззаботно разгуливая по зале, — я готов на все!»
Когда матушка улыбалась, как ни хорошо было ее лицо, оно делалось несравненно лучше, и кругом все как
будто веселело. Если
бы в тяжелые минуты жизни я хоть мельком мог видеть эту улыбку, я
бы не знал, что такое горе. Мне кажется, что в одной улыбке состоит то, что называют красотою лица: если улыбка прибавляет прелести лицу, то лицо прекрасно; если она не изменяет его, то оно обыкновенно; если она портит его, то оно дурно.
«Положим, — думал я, — я маленький, но зачем он тревожит меня? Отчего он не бьет мух около Володиной постели? вон их сколько! Нет, Володя старше меня; а я меньше всех: оттого он меня и мучит. Только о том и думает всю жизнь, — прошептал я, — как
бы мне делать неприятности. Он очень хорошо видит, что разбудил и испугал меня, но выказывает, как
будто не замечает… противный человек! И халат, и шапочка, и кисточка — какие противные!»
Княгиня очень много говорила и по своей речивости принадлежала к тому разряду людей, которые всегда говорят так, как
будто им противоречат, хотя
бы никто не говорил ни слова: она то возвышала голос, то, постепенно понижая его, вдруг с новой живостью начинала говорить и оглядывалась на присутствующих, но не принимающих участия в разговоре особ, как
будто стараясь подкрепить себя этим взглядом.
Он чувствовал себя невиноватым за то, что не выучил урока; но как
бы он ни старался, он решительно не мог этого сделать: покуда учитель толковал ему, он верил и как
будто понимал, но, как только он оставался один, он решительно не мог вспомнить и понять, что коротенькое и такое понятное слово «вдруг» есть обстоятельство образа действия.
— Не знаю, не могу судить… Нет, могу, — сказала Анна, подумав; и, уловив мыслью положение и свесив его на внутренних весах, прибавила: — Нет, могу, могу, могу. Да, я простила
бы. Я не была
бы тою же, да, но простила
бы, и так простила
бы, как
будто этого не было, совсем не было.
Несмотря на испытываемое им чувство гордости и как
бы возврата молодости, когда любимая дочь шла с ним под руку, ему теперь как
будто неловко и совестно было за свою сильную походку, за свои крупные, облитые жиром члены. Он испытывал почти чувство человека неодетого в обществе.
В последнее время между двумя свояками установилось как
бы тайное враждебное отношение: как
будто с тех пор, как они были женаты на сестрах, между ними возникло соперничество в том, кто лучше устроил свою жизнь, и теперь эта враждебность выражалась в начавшем принимать личный оттенок разговоре.
Они прошли молча несколько шагов. Варенька видела, что он хотел говорить; она догадывалась о чем и замирала от волнения радости и страха. Они отошли так далеко, что никто уже не мог
бы слышать их, но он всё еще не начинал говорить. Вареньке лучше было молчать. После молчания можно было легче сказать то, что они хотели сказать, чем после слов о грибах; но против своей воли, как
будто нечаянно, Варенька сказала...
Профессор с досадой и как
будто умственною болью от перерыва оглянулся на странного вопрошателя, похожего более на бурлака, чем на философа, и перенес глаза на Сергея Ивановича, как
бы спрашивая: что ж тут говорить? Но Сергей Иванович, который далеко не с тем усилием и односторонностью говорил, как профессор, и у которого в голове оставался простор для того, чтоб и отвечать профессору и вместе понимать ту простую и естественную точку зрения, с которой был сделан вопрос, улыбнулся и сказал...
Он стоял пред ней с страшно блестевшими из-под насупленных бровей глазами и прижимал к груди сильные руки, как
будто напрягая все силы свои, чтобы удержать себя. Выражение лица его было
бы сурово и даже жестоко, если б оно вместе с тем не выражало страдания, которое трогало ее. Скулы его тряслись, и голос обрывался.
— Нет, это становится невыносимо! — вскрикнул Вронский, вставая со стула. И, остановившись пред ней, он медленно выговорил: — Для чего ты испытываешь мое терпение? — сказал он с таким видом, как
будто мог
бы сказать еще многое, но удерживался. — Оно имеет пределы.
Когда прошло то размягченье, произведенное в ней близостью смерти, Алексей Александрович стал замечать, что Анна боялась его, тяготилась им и не могла смотреть ему прямо в глаза. Она как
будто что-то хотела и не решалась сказать ему и, тоже как
бы предчувствуя, что их отношения не могут продолжаться, чего-то ожидала от него.
— Ну, разумеется, — быстро прервала Долли, как
будто она говорила то, что не раз думала, — иначе
бы это не было прощение. Если простить, то совсем, совсем. Ну, пойдем, я тебя проведу в твою комнату, — сказала она вставая, и по дороге Долли обняла Анну. — Милая моя, как я рада, что ты приехала. Мне легче, гораздо легче стало.
Блестящие, казавшиеся темными от густых ресниц, серые глаза дружелюбно, внимательно остановились на его лице, как
будто она признавала его, и тотчас же перенеслись на подходившую толпу, как
бы ища кого-то.
Что
бы он ни говорил, что
бы ни предлагал, его слушали так, как
будто то, что он предлагает, давно уже известно и есть то самое, что не нужно.
— Не сравнивайте меня с сестрой, пожалуйста, — поспешно перебила Катя, — это для меня слишком невыгодно. Вы как
будто забыли, что сестра и красавица, и умница, и… вам в особенности, Аркадий Николаич, не следовало
бы говорить такие слова, и еще с таким серьезным лицом.
Косые глаза его бегали быстрее и тревожней, чем всегда, цепкие взгляды как
будто пытались сорвать маски с ряженых. Серое лицо потело, он стирал пот платком и встряхивал платок, точно стер им пыль. Самгин подумал, что гораздо более к лицу Лютова был
бы костюм приказного дьяка и не сабля в руке, а чернильница у пояса.
— Ну, и не говорите, — посоветовал Тагильский. При огне лицо его стало как
будто благообразнее: похудело, опали щеки, шире открылись глаза и как-то добродушно заершились усы. Если б он был выше ростом и не так толст, он был
бы похож на офицера какого-нибудь запасного батальона, размещенного в глухом уездном городе.
— Смерть уязвляет, дабы исцелить, а некоторый человек был
бы доволен бессмертием и на земле. Тут, Клим Иванович, выходит, что жизнь как
будто чья-то ошибка и несовершенна поэтому, а создал ее совершенный дух, как же тогда от совершенного-то несовершенное?
Это было давно знакомо ему и могло
бы многое напомнить, но он отмахнулся от воспоминаний и молчал, ожидая, когда Марина обнаружит конечный смысл своих речей. Ровный, сочный ее голос вызывал у него состояние, подобное легкой дремоте, которая предвещает крепкий сон, приятное сновидение, но изредка он все-таки ощущал толчки недоверия. И странно было, что она как
будто спешит рассказать себя.
Один из них был важный: седовласый, вихрастый, с отвисшими щеками и все презирающим взглядом строго выпученных мутноватых глаз человека, утомленного славой. Он великолепно носил бархатную визитку, мягкие замшевые ботинки; под его подбородком бульдога завязан пышным бантом голубой галстух; страдая подагрой, он ходил так осторожно, как
будто и землю презирал. Пил и ел он много, говорил мало, и, чье
бы имя ни называли при нем, он, отмахиваясь тяжелой, синеватой кистью руки, возглашал барским, рокочущим басом...
«Урод. Чего боится? На первый раз закрыл
бы глаза, как
будто касторку принимает, вот и все».
— Он еще есть, — поправил доктор, размешивая сахар в стакане. — Он — есть, да! Нас, докторов, не удивишь, но этот умирает… корректно, так сказать. Как
будто собирается переехать на другую квартиру и — только. У него — должны
бы мозговые явления начаться, а он — ничего, рассуждает, как… как не надо.
Приятно волнующее чувство не исчезало, а как
будто становилось все теплее, помогая думать смелее, живее, чем всегда. Самгин перешел в столовую, выпил стакан чаю, сочиняя план рассказа, который можно
бы печатать в новой газете. Дронов не являлся. И, ложась спать, Клим Иванович удовлетворенно подумал, что истекший день его жизни чрезвычайно значителен.