Неточные совпадения
— Бессонница! Месяца полтора. В голове — дробь насыпана, знаете — почти вижу: шарики катаются, ей-богу! Вы что молчите? Вы — не бойтесь, я — смирный! Все — ясно! Вы — раздражаете, я — усмиряю. «Жизнь для жизни нам дана», — как сказал какой-то Макарий, поэт. Не люблю я поэтов,
писателей и всю вашу
братию, — не люблю!
— Государство наше — воистину,
брат, оригинальнейшее государство, головка у него не по корпусу, — мала. Послал Лидию на дачу приглашать
писателя Катина. Что же ты, будешь критику писать, а?
Казаков жил у своего друга, тамбовского помещика Ознобишина, двоюродного
брата Ильи Ознобишина, драматического
писателя и прекрасного актера-любителя, останавливавшегося в этом номере во время своих приездов в Москву на зимний сезон.
Рядом с Салтыковым Некрасов сейчас же выигрывал как литературный человек. В нем чувствовался, несмотря на его образ жизни,"наш
брат —
писатель", тогда как на Салтыкова долгая чиновничья служба наложила печать чего-то совсем чуждого писательскому миру, хотя он и был такой убежденный
писатель и так любил литературу.
Но
писатель снова заговорил во мне. И опять в драматическую форму вылились оба моих замысла, комедия «Иван да Марья» и драма «Скорбная
братия».
Да и старший мой дядя — его
брат, живший всегда при родителях, хоть и опустился впоследствии в провинциальной жизни, но для меня был источником неистощимых рассказов о Московском университетском пансионе, где он кончил курс, о
писателях и профессорах того времени, об актерах казенных театров, о всем, что он прочел. Он был юморист и хороший актер-любитель, и в нем никогда не замирала связь со всем, что в тогдашнем обществе, начиная с 20-х годов, было самого развитого, даровитого и культурного.
Кроме Атенея — клуба лондонской интеллигенции, одним из роскошных и популярных считался Reform club с громким политическим прошедшим. Туда меня приглашали не раз. Все в нем, начиная с огромного атриума, было в стиле. Сервировка, ливреи прислуги, отделка салонов и читальни и столовых — все это первого сорта, с такой барственностью, что нашему
брату, русскому
писателю, делалось даже немного жутко среди этой обстановки. Так живут только высочайшие особы во дворцах.
Знал он всю пишущую
братию, начиная с самых крупных
писателей того времени.
А драма"Скорбная
братия"была скорее повесть в диалогах на тему злосчастной судьбы"
братьев писателей".
Это сблизило меня с несколькими кружками студентов и в том числе с одним очень передовым, где вожаком считался Николай Неклюдов (впоследствии сановник, товарищ министра внутренних дел) и некий Михаэлис,
брат г-жи Шелгуновой, а чета Шелгуновых состояла в близком приятельстве с известным уже
писателем М.Л.Михайловым.
В Соллогубе остался и бурш, когда-то учившийся в Дерпте, член русской корпорации. Сквозь его светскость чувствовался все-таки особого пошиба барин, который и в петербургском монде в года молодости выделялся своим тоном и манерами, водился постоянно с
писателями и, когда женился и зажил домом, собирал к себе пишущую
братию.
Репутация будущего «
писателя» устанавливалась за
братом, так сказать, в кредит и в городе. Письмо Некрасова стало известно какими-то неведомыми путями и придавало
брату особое значение…
Затем мой
брат, еще недавно плохо учившийся гимназист, теперь явился в качестве «
писателя». Капитан не то в шутку, не то по незнанию литературных отношений называл его «редактором» и так, не без гордости, рекомендовал соседям.
Что поделывает Карамзин с
братией новых стихотворцев?» Это значило, чтоб я начинал читать наизусть заученные мною стихи этих
писателей.
— Ну как же, важное блюдо на лопате твой
писатель. Знаем мы их — теплые тоже ребята; ругай других больше, подумают, сам, мол, должно, всех умней. Нет,
брат, нас с дороги этими сочинениями-то не сшибешь. Им там сочиняй да сочиняй, а тут что устроил, так то и лучше того, чем не было ничего. Я, знаешь, урывал время, все читал, а нонче ничего не хочу читать — осерчал.
— Помню, как ты вдруг сразу в министры захотел, а потом в
писатели. А как увидал, что к высокому званию ведет длинная и трудная дорога, а для
писателя нужен талант, так и назад. Много вашей
братьи приезжают сюда с высшими взглядами, а дела своего под носом не видят. Как понадобится бумагу написать — смотришь, и того… Я не про тебя говорю: ты доказал, что можешь заниматься, а со временем и быть чем-нибудь. Да скучно, долго ждать. Мы вдруг хотим; не удалось — и нос повесили.
Вдруг тебе придется, например, выражать душу г. Кони [Кони Федор Алексеевич (1809—1879) — писатель-водевилист, историк театра, издатель журнала «Пантеон».] или ум г. Каратыгина [Каратыгин Петр Андреевич (1805—1879) — известный водевилист и актер,
брат знаменитого трагика.]; я бы умерла, кажется, с горя, если бы увидела когда-нибудь тебя на сцене в таких пьесах.
Так же В.М. Дорошевич изучил дело осужденных
братьев Скитских в Полтаве, добился через печать нового следствия, в результате которого было полное оправдание невиновных. В обоих случаях он был репортером. А В.Г. Короленко? Многие и многие русские
писатели отдавали репортажу много сил, внимания и находчивости.
Первый раз я это явление почувствовал так: уже в конце раскопок я как-то поднялся наверх и встретил среди публики своего знакомого педагога —
писателя Е.М. Гаршина,
брата Всеволода Гаршина. Он увидел меня и ужаснулся. Действительно, — обросший волосами, нечесаный и немытый больше недели, с облупившимся от жары загоревшим дочерна лицом я был страшен.
Эта книга, имеющая многочисленные пометы
писателя, сохранилась до наших дней.] и считали время ее уже десятилетиями и которые во всяком несчастном уже давно привыкли видеть
брата.
В самом деле,
брат, великий
писатель!
Басов. А ты так и пиши — ничего, мол, не понимаю! Главное,
брат, в
писателе искренность.
В «
Братьях Карамазовых» намечается эта теократическая идеология, и отдельные мысли о ней разбросаны по разным местам «Дневника
писателя».
— Скажите мне, — спросил
писатель негромко и медленно, — вам не жалко тех людей, — девушку,
брата, его товарищей?
Что может сделать
писатель, неприкосновенный к делу, для защиты вашего невинного
брата?
— Хемм!.. Штабс-капитан Рыбников. Очень приятно. Вы тоже
писатель? Очень, очень приятно. Уважаю пишущую
братию. Печать — шестая великая держава. Что? Не правда?
— З-значит, мы с вами з-закутили! Люблю, черт! Не будь я штабс-капитан Рыбников, русский солдат, если я не люблю русских
писателей! Славный народ! Здорово пьют и знают жизнь насквозь! Веселие Руси есть пити. А я,
брат, здорово с утра дерябнул.
Я не буду распространяться о том, как некоторые рецензенты напали на самого лектора, а засвидетельствую только тот факт, что никто тогда не протестовал в печати против положительных прав, которые
братья Гонкур имели на имя даровитых и оригинальных
писателей.
В 1860 г. по совету
писателя его старший
брат М. М. Достоевский перевел этот роман на русский язык.] употребил почти такой же прием, и хоть и не вывел стенографа, но допустил еще большую неправдоподобность, предположив, что приговоренный к казни может (и имеет право) вести записки не только в последний день свой, но даже в последний час и буквально последнюю минуту.
Основоположники теории романтизма,
братья Фридрих и Август Шлегели [Шлегели Август (1767–1845) и Фридрих (1772–1829) — немецкие филологи,
писатели, историки литературы, фольклористы.
Днем приехали мать Петрова и старший
брат его, очень известный
писатель, поклонились праху и пошли к доктору Шевыреву в мезонин.
Стр. 445. «Братья-писатели, в вашей судьбе-с…» — искаженная цитата из стихотворения Н. А. Некрасова «В больнице» (1855).
Доктор Шевырев односложно успокаивал ее, а
писатель, высокий, мрачный, черноволосый, немного похожий на покойного
брата, раздраженно прохаживался по комнате, пощипывал бороду, посматривал в окно и всем поведением своим показывал, что рассказ матери ему не нравится.
— А помнишь, как я антрепренера Савойкина бил? — забормотал он, поднимая голову. — Да что говорить! Бил я на своем веку тридцать трех антрепренеров, а что меньшей
братии, то и не упомню. И каких антрепренеров-то бил! Таких, что и ветрам не позволяли до себя касаться! Двух знаменитых
писателей бил, одного художника!
Папа пишет быстро-быстро, без помарок и остановок, едва успевая перелистывать страницы. Бюсты и портреты знаменитых
писателей глядят на его быстро бегающее перо, не шевелятся и, кажется, думают: «Эка,
брат, как ты насобачился!»
Да вспомнят также мои соотечественники, что, и не бывши
писателем, всякий отходящий от мира
брат наш имеет право оставить нам что-нибудь в виде братского поученья, и в этом случае нечего глядеть ни на малость его звания, ни на бессилие, ни на самое неразумие его, нужно помнить только то, что человек, лежащий на смертном одре, может иное видеть лучше тех, которые кружатся среди мира.