Неточные совпадения
Было то время года, перевал лета, когда урожай нынешнего года уже определился, когда начинаются заботы о посеве будущего года и подошли покосы, когда рожь вся выколосилась и, серо зеленая, не налитым, еще легким колосом волнуется по ветру, когда зеленые овсы, с раскиданными по ним кустами желтой травы, неровно выкидываются по поздним посевам, когда ранняя гречиха уже лопушится, скрывая землю, когда убитые в
камень скотиной пары́ с оставленными дорогами, которые не
берет соха, вспаханы до половины; когда присохшие вывезенные кучи навоза пахнут по зарям вместе с медовыми травами, и на низах, ожидая косы, стоят сплошным морем береженые луга с чернеющимися кучами стеблей выполонного щавельника.
Получая от нас хлебы, конечно, они ясно будут видеть, что мы их же хлебы, их же руками добытые,
берем у них, чтобы им же раздать, безо всякого чуда, увидят, что не обратили мы
камней в хлебы, но воистину более, чем самому хлебу, рады они будут тому, что получают его из рук наших!
Следующие четыре дня (с 9 по 12 декабря) мы употребили на переход по реке Уленгоу. Река эта
берет начало с Сихотэ-Алиня и течет сначала к юго-востоку, потом к югу, километров 30 опять на юго-восток и последние 5 км снова на юг. В средней части Уленгоу разбивается на множество мелких ручьев, теряющихся в лесу среди
камней и бурелома. Вследствие из года в год не прекращающихся пожаров лес на горах совершенно уничтожен. Он сохранился только по обоим берегам реки и на островах между протоками.
Это и есть Божий клад… серебро ангел Господень с ясного месяца
берет, а
камни самоцветные со звезд небесных…
Брызнул Ярило на
камни молоньей, облил палючим взором деревья дубравные. И сказал Матери-Сырой Земле: «Вот я разлил огонь по
камням и деревьям. Я сам в том огне. Своим умом-разумом человек дойдет, как из дерева и
камня свет и тепло
брать. Тот огонь — дар мой любимому сыну. Всей живой твари будет на страх и ужас, ему одному на службу».
Впрочем, нет, не Суворов, и как жаль, что забыл, кто именно, только, знаете, хоть и светлость, а чистый этакий русский человек, русский этакий тип, патриот, развитое русское сердце; ну, догадался: «Что ж, ты, что ли, говорит, свезешь
камень: чего ухмыляешься?» — «На агличан больше, ваша светлость, слишком уж несоразмерную цену берут-с, потому что русский кошель толст, а им дома есть нечего.
Он едва держался на ногах, тело его изнемогало, а он и не чувствовал усталости, — зато усталость
брала свое: он сидел, глядел и ничего не понимал; не понимал, что с ним такое случилось, отчего он очутился один, с одеревенелыми членами, с горечью во рту, с
камнем на груди, в пустой незнакомой комнате; он не понимал, что заставило ее, Варю, отдаться этому французу и как могла она, зная себя неверной, быть по-прежнему спокойной, по-прежнему ласковой и доверчивой с ним! «Ничего не понимаю! — шептали его засохшие губы.
Пили чай, сидели за столом до полуночи, ведя задушевную беседу о жизни, о людях, о будущем. И, когда мысль была ясна ей, мать, вздохнув,
брала из прошлого своего что-нибудь, всегда тяжелое и грубое, и этим
камнем из своего сердца подкрепляла мысль.
Когда князь о чем-нибудь размышлял, то, чтобы не отвлекаться и сосредоточить свои мысли на известном предмете, он
брал в руки два драгоценных
камня и тер их один об другой, или же обтачивал пилочкой серебро, или, наконец, раскладывал
камни разными фигурами и любовался их игрою и блеском.
И женщины пошли исполнять приказание старца. Первая легко нашла то место, с которого взяла
камень, и положила его, как он был; но другая никак не могла вспомнить, с какого места
брала какой
камень, и так, не исполнив приказания, с тем же мешком вернулась к старцу.
— Нет, ты мне про женщин, пожалуйста, — отвечает, — не говори: из-за них-то тут все истории и поднимаются, да и
брать их неоткуда, а ты если мое дитя нянчить не согласишься, так я сейчас казаков позову и велю тебя связать да в полицию, а оттуда по пересылке отправят. Выбирай теперь, что тебе лучше: опять у своего графа в саду на дорожке
камни щелкать или мое дитя воспитывать?
За нами плыла барка старика Лупана. Это был опытный сплавщик, который плавал не хуже Савоськи. Интересно было наблюдать, как проходили наши три барки в опасных боевых местах, причем недостатки и достоинства всех сплавщиков выступали с очевидной ясностью даже для непосвященного человека: Пашка
брал смелостью, и бурлаки только покачивали головами, когда он «щукой» проходил под самыми
камнями; Лупан работал осторожно и не жалел бурлаков: в нем недоставало того творческого духа, каким отличался Савоська.
Заводи, заливы, полои, непременно поросшие травою, — вот любимое местопребывание линей; их надобно удить непременно со дна, если оно чисто; в противном случае надобно удить на весу и на несколько удочек; они
берут тихо и верно: по большей части наплавок без малейшего сотрясения, неприметно для глаз, плывет с своего места в какую-нибудь сторону, даже нередко пятится к берегу — это линь; он взял в рот крючок с насадкой и тихо с ним удаляется; вы хватаете удилище, подсекаете, и жало крючка пронзает какую-нибудь часть его мягкого, тесного, как бы распухшего внутри, рта; линь упирается головой вниз, поднимает хвост кверху и в таком положении двигается очень медленно по тинистому дну, и то, если вы станете тащить; в противном случае он способен пролежать
камнем несколько времени на одном и том же месте.
В это время на небе насупилась туча, ветер завыл, будто прорванная плотина, и стал прохватывать художника. Он ощупал голову. Андрюша предупредил его и подал
берет, который за ним нес, когда отец выходил из дому, а потом положил недалече от него, между
камнями. Аристотель накрыл голову.
На нем бархатный малиновый
берет, надетый набекрень, с пуком волнующихся перьев, прикрепленным пряжкою из драгоценных
камней; искусно накинута бархатная епанечка, обшитая кругом золотыми галунами.
— Извините, сударыни, не умею, как дамам представляться и раскланиваться им, — сказал он и затем указал на своего товарища. — Вон Василий Иваныч у нас… тоже, надо сказать, вместе мы с ним на шоссе воспитание получили… Ну, а ведь на
камне да на щебне не много ловким манерам научишься, — так вот он недавно танцмейстера
брал себе и теперь как есть настоящий кавалер, а я-с — как был земляник [Земляник — землекоп.], так и остался.
Всего легче испортить человека, сделав его пьяницей, для этого
берут червей из пустых винных бочек, сушат их и потом кладут в вино, а над вином читают: «Морской глубины царь, пронеси ретиво сердце раба (имя) от песков сыпучих, от
камней горючих; заведись в нем гнездо оперунное.
— Вот что! — сказала вдруг Фатимка, выпрямляясь и становясь посередь толпы. — Вот что! Ваня, Аксюшка, все, все… побежимте туда…
берите все
камни, швырнем ему в окно, я покажу, в какое… мы его испужаем! Кто из вас меток?..
— Про волшебный
камень — вздор. Это люди так присочинили, и Голован тому не виноват, а «несмертельным» его прозвали потому, что в этаком ужасе, когда над землей смертные фимиазмы стояли и все оробели, он один бесстрашный был, и его смерть не
брала.
—
Камнями этими поманили отцов наших, — сказал Фрол, и в лице его я прочел почти ненависть. — В них, говорит, золота лопатами греби… Поди, возьми его! Однако, братцы, ехать пора…
Бери, Микеша.