Неточные совпадения
Самгин привычно отметил, что зрители делятся на три группы: одни возмущены и напуганы,
другие чем-то довольны, злорадствуют,
большинство осторожно молчит и уже многие поспешно отходят прочь, — приехала полиция: маленький пристав, остроносый, с черными усами на желтом нездоровом лице, двое околоточных и штатский — толстый, в круглых очках, в котелке; скакали четверо конных полицейских, ехали еще два экипажа, и пристав уже покрикивал, расталкивая зрителей...
Беседа тянулась медленно, неохотно, люди как будто осторожничали, сдерживались, может быть, они устали от необходимости повторять
друг пред
другом одни и те же мысли.
Большинство людей притворялось, что они заинтересованы речами знаменитого литератора, который, утверждая правильность и глубину своей мысли, цитировал фразы из своих книг, причем выбирал цитаты всегда неудачно. Серенькая старушка вполголоса рассказывала высокой толстой женщине в пенсне с волосами, начесанными на уши...
При каждой встрече она рассказывала Климу новости: в одном студенческом кружке оказался шпион, в
другом —
большинство членов «перешло в марксизм», появился новый пропагандист, кажется — нелегальный.
Он сосчитал огни свеч: двадцать семь. Четверо мужчин — лысые, семь человек седых. Кажется,
большинство их, так же как и женщин, все люди зрелого возраста. Все — молчали, даже не перешептывались. Он не заметил, откуда появился и встал около помоста Захарий; как все, в рубахе до щиколоток, босой, он один из всех мужчин держал в руке толстую свечу; к
другому углу помоста легко подбежала маленькая, — точно подросток, — коротковолосая, полуседая женщина, тоже с толстой свечой в руке.
Но есть
другая группа собственников, их —
большинство, они живут в непосредственной близости с народом, они знают, чего стоит превращение бесформенного вещества материи в предметы материальной культуры, в вещи, я говорю о мелком собственнике глухой нашей провинции, о скромных работниках наших уездных городов, вы знаете, что их у нас — сотни.
В день, когда царь переезжал из Петровского дворца в Кремль, Москва напряженно притихла. Народ ее плотно прижали к стенам домов двумя линиями солдат и двумя рядами охраны, созданной из отборно верноподданных обывателей. Солдаты были непоколебимо стойкие, точно выкованы из железа, а охранники, в
большинстве, — благообразные, бородатые люди с очень широкими спинами. Стоя плечо в плечо
друг с
другом, они ворочали тугими шеями, посматривая на людей сзади себя подозрительно и строго.
Люди — в
большинстве рослые, толстые; они ворчали и рычали, бесцеремонно задевая
друг друга багажом и, кажется, не извиняясь.
Никаких
других сведений об «человечке» не имелось, да, по-видимому, и не ощущалось в них надобности, потому что
большинство уже зараньше было предрасположено к безусловному доверию.
Одни люди в
большинстве случаев пользуются своими мыслями, как умственной игрой, обращаются с своим разумом, как с маховым колесом, с которого снят передаточный ремень, а в поступках своих подчиняются чужим мыслям — обычаю, преданию, закону;
другие же, считая свои мысли главными двигателями всей своей деятельности, почти всегда прислушиваются к требованиям своего разума и подчиняются ему, только изредка, и то после критической оценки, следуя тому, что решено
другими.
«И извозчики знают о моих отношениях к Корчагиным», подумал Нехлюдов, и нерешенный вопрос, занимавший его постоянно в последнее время: следует или не следует жениться на Корчагиной, стал перед ним, и он, как в
большинстве вопросов, представлявшихся ему в это время, никак, ни в ту ни в
другую сторону, не мог решить его.
Трудно было этой бедноте выбиваться в люди.
Большинство дети неимущих родителей — крестьяне, мещане, попавшие в Училище живописи только благодаря страстному влечению к искусству. Многие, окончив курс впроголодь, люди талантливые, должны были приискивать какое-нибудь
другое занятие. Многие из них стали церковными художниками, работавшими по стенной живописи в церквах. Таков был С. И. Грибков, таков был Баженов, оба премированные при окончании, надежда училища. Много их было таких.
В праздничные дни, когда мужское
большинство уходило от семей развлекаться по трактирам и пивным, мальчики-ученики играли в огромном дворе, — а дома оставались женщины, молодежь собиралась то в одной квартире, то в
другой, пили чай, грызли орехи, дешевые пряники, а то подсолнухи.
Для немногих чудаков, которые не охотники до нее, будут
другие характеры счастья, а
большинству нужна идиллия.
Точно так я знаю, что для огромного
большинства людей, которые ничуть не хуже меня, счастье должно иметь идиллический характер, я восклицаю: пусть станет господствовать в жизни над всеми
другими характерами жизни идиллия.
Показавши приятелям любовницу своей фантазии, он увидел, что любовница гораздо лучше, что всякое
другое достоинство,
большинство людей оценивает с точностью только по общему отзыву.
Так, например, медицинское отделение, находившееся по
другую сторону сада, не было с нами так близко, как прочие факультеты; к тому же его
большинство состояло из семинаристов и немцев.
Нашлись, конечно, сейчас же такие люди, которые или что-нибудь видели своими глазами, или что-нибудь слышали собственными ушами;
другим стоило только порыться в своей памяти и припомнить, что было сказано кем-то и когда-то;
большинство ссылалось без зазрения совести на самых достоверных людей, отличных знакомых и близких родных, которые никогда не согласятся лгать и придумывать от себя, а имеют прекрасное обыкновение говорить только одну правду.
— Рабство… а если мне это нравится? Если это у меня в крови — органическая потребность в таком рабстве? Возьмите то, для чего живет заурядное
большинство: все это так жалко и точно выкроено по одной мерке. А стоит ли жить только для того, чтобы прожить, как все
другие люди… Вот поэтому-то я и хочу именно рабства, потому что всякая сила давит… Больше: я хочу, чтобы меня презирали и… хоть немножечко любили…
Один живет на деньги, которые он привез с собой из России, и таких
большинство,
другой — в писарях, третий — в дьячках, четвертый — держит лавочку, хотя по закону не имеет на это права, пятый — променивает арестантский хлам на японскую водку, которую продает, и проч. и проч.
Взрослых уроженцев Сахалина, для которых остров был бы родиной, еще нет, старожилов очень мало,
большинство составляют новички; население меняется каждый год; одни прибывают,
другие выбывают; и во многих селениях, как я говорил уже, жители производят впечатление не сельского общества, а случайного сброда.
Это
большинство делится на две категории: одни съедают пай у себя на квартирах со своими семьями или половинщиками,
другие, командированные на работы далеко за пределы тюрьмы, съедают его там, где работают.
К довершению всего, как это часто бывает между близнецами, братья до такой степени были схожи наружностью, что не только соседи, но и домочадцы не могли отличить их
друг от
друга. Да и в духовном смысле, в
большинстве случаев, оба жили и действовали под влиянием одних и тех же наитий.
Я, лично, рос отдельно от
большинства братьев и сестер (старше меня было три брата и четыре сестры, причем между мною и моей предшественницей-сестрой было три года разницы) и потому менее
других участвовал в общей оргии битья, но, впрочем, когда и для меня подоспела пора ученья, то, на мое несчастье, приехала вышедшая из института старшая сестра, которая дралась с таким ожесточением, как будто мстила за прежде вытерпенные побои.
Разумеется, начальство репримандов ему не делало, но благосклонно предоставляло совершать жизненный путь наряду с
другими, в сладком сознании, что если он никого не тронет, то и его никто не тронет (таков был тогдашний идеал мирного жития, которому
большинство, отчасти добровольно, отчасти страха ради иудейска, подчинялось).
Так думало в то время
большинство, а Арсений Потапыч шел, пожалуй, дальше
других.
Ермолай был такой же бессознательно развращенный человек, как и
большинство дворовых мужчин; стало быть,
другого и ждать от него было нельзя. В Малиновце он появлялся редко, когда его работа требовалась по дому, а большую часть года ходил по оброку в Москве. Скука деревенской жизни была до того невыносима для московского лодыря, что потребность развлечения возникала сама собой. И он отыскивал эти развлечения, где мог, не справляясь, какие последствия может привести за собой удовлетворение его прихоти.
И все эти Генриетты Лошади, Катьки Толстые, Лельки Хорьки и
другие женщины, всегда наивные и глупые, часто трогательные и забавные, в
большинстве случаев обманутые и исковерканные дети, разошлись в большом городе, рассосались в нем. Из них народился новый слой общества слой гулящих уличных проституток-одиночек. И об их жизни, такой же жалкой и нелепой, но окрашенной
другими интересами и обычаями, расскажет когда-нибудь автор этой повести, которую он все-таки посвящает юношеству и матерям.
Люди не имеют даже самого отдаленного представления ни о жизни своего тела, ни о силах и средствах врачебной науки. В этом — источник
большинства недоразумений, в этом — причина как слепой веры во всемогущество медицины, так и слепого неверия в нее. А то и
другое одинаково дает знать о себе очень тяжелыми последствиями.
Способ стали применять
другие врачи — и в
большинстве случаев остались им очень довольны.
Одни смешивают его с отечеством,
другие — с законом, третьи — с казною, четвертые — громадное
большинство — с начальством.
Такие личности, как он, могли быть только завещаны нам прошедшим столетием, когда умственное образование для
большинства самих дворян заключалось только в грамотности; естественно, что всякий дворовый мальчик, который готовился для домашнего письмоводства, живший постоянно в барском доме, в умственном и нравственном развитии шел в уровень с детьми своих господ. Как для тех, так и для
других учителями были, если не старый длиннополый земский, то приходский дьячок.
— Имеются в виду вышедшие в январе 1847 года «Выбранные места из переписки с
друзьями» Гоголя, которые вызвали протест у
большинства писателей и читающей публики.
Приступая к делу, мы с Клестовым не скрывали от себя тех трудностей, которые нам предстоят в связи с составом Нашего товарищества.
Большинство московских писателей, его составлявших, были типические москвичи того времени — «милые человеки», не считающие возможным обижать
других милых человеков, очень ко всему «терпимые», враги всяких «крайностей», розово-либеральные, впрочем, считавшие себя носителями всякого рода «славных традиций».
Но у редких помещиков барщина отбывалась «брат на брата»; у
большинства — совсем не велось никакого учета, или же последний велся смотря по состоянию погоды и по
другим хозяйственным соображениям.
Прочие же охотно удовлетворились бы и прежним"вольным светом"и даже смотрели на новый «свет» двояко: иные со страхом,
другие с робкой надеждой, а
большинство оставалось при колебаниях.
В
большинстве случаев, кроме официального приговора, давался еще дополнительный, которым постановлялось: никому
другому в деревне
другого кабака не разрешать и никому из членов общества в кабаках соседних деревень не пить, под опасением штрафа, а пить исключительно у него, имярек, мироеда.
Большинство их, конечно, и само невдолге поймет тщету своих потуг;
другие убедятся, что иметь дело с Красновым все-таки удобнее, нежели с каким-нибудь живоглотовским партизаном; наконец, третьи, наиболее убежденные, утомятся систематическим противодействием и отчужденностью.
Большинство видело, впрочем, скорее тонкую иронию, и это дало ему немало
друзей из молодых людей с несколько пылким темпераментом.
Глупо, когда один человек считает себя лучше
других людей; но еще глупее, когда целый народ считает себя лучше
других народов. А каждый народ,
большинство каждого народа, живет в этом ужасном, глупом и зловредном суеверии.
Мало и этого: человеку этому в одних, в
большинстве государств, велят, как только он войдет в возраст, поступать на несколько лет в военное самое жестокое рабство и идти воевать; в
других же государствах: в Англии и Америке, он должен нанимать людей для этого же дела.
С
большинством же это происходило от совершенно
другой причины.
Правда, писал он неровно, с отступлениями и забеганиями вперед, постоянно боролся — и не в свою пользу — с орфографией, как
большинство самоучек, но эти маленькие недостатки в «штиле» выкупались
другими неоцененными достоинствами.
Эти посетительницы лекций резко делились на два разряда: одни были «студентки»,
другие, то есть
большинство — просто дилетантки.
— По Сеньке и шапка, мой
друг! — развел руками Свитка; — а я знаю только одно, что если они сила, и
большинство их слушает — ну, и стало быть, они нам полезны!
Большинство публики образованных слоев было ими сильно недовольно. «Times» и
другие заграничные газеты то и дело печатали самые неутешительные корреспонденции из России, преисполненные затаенного злорадства: для них Россия представлялась теперь крепостью, под которую повсюду подведены пороховые мины, крепостью, которая сама себя подкопала.
Вечер кончился как-то странно. Одни выходили из залы в недоумении,
другие, то есть
большинство, весьма шумно. Там и сям, как последние выстрелы отступающих солдат, раздавались еще выкрики: «Шишкина!.. Орла! Bis!.. Браво!.. Шишкина!»
— Но это в сторону, добавил он, — я не хотел идти против желания
большинства и продолжал читать, хотя видел, что наш общий
друг Николай Герасимович принес нам известие, куда интереснее моей повестушки…
— Некоторые остались здесь — здесь ведь
большинство населения негры,
другие, по их просьбе, были отправлены в наши штаты… Несколько дураков, впрочем, просились на родину… Им, вероятно, хотелось быть снова проданными! — усмехнулся янки.
Статистика вышла коротенькая, скудная цифровыми данными и, может быть, даже неверная, так что, по совести говоря, каждый из нас мог бы написать ее, сидя где-нибудь в Разъезжей и не бывши в Благовещенском. Да так, вероятно, и пишется
большинство статистик, а публицисты делают из них неверные выводы и пишут неверные передовые статьи. Вот почему цензурное ведомство и предостерегает: об одном не пиши, об
другом помолчи, а об третьем совсем позабудь. Потому что писать надобно так, чтобы верно было.
Люди же, пользующиеся преимуществами, произведенными давнишними насилиями, часто забывают и любят забывать то, как приобретены эти преимущества. А между тем стоит только вспомнить историю, не историю успехов разных династий властителей, а настоящую историю, историю угнетения малым числом людей
большинства, для того чтобы увидать, что основы всех преимуществ богатых над бедными все произошли ни от чего
другого, как от розог, тюрем, каторг, убийств.