Неточные совпадения
Бледная зелень ярко
блеснула на минуту, лучи покинули ее и осветили гору,
потом пали на город, а гора уже потемнела; лучи заглядывали в каждую впадину, ласкали крутизны, которые, вслед за тем, темнели,
потом облили блеском разом три небольшие холма, налево
от Нагасаки, и, наконец, по всему берегу хлынул свет, как золото.
Он тихо, почти машинально, опять коснулся глаз: они стали более жизненны, говорящи, но еще холодны. Он долго водил кистью около глаз, опять задумчиво мешал краски и провел в глазу какую-то черту, поставил нечаянно точку, как учитель некогда в школе поставил на его безжизненном рисунке,
потом сделал что-то, чего и сам объяснить не мог, в другом глазу… И вдруг сам замер
от искры, какая
блеснула ему из них.
И вот, наконец, она стояла пред ним лицом к лицу, в первый раз после их разлуки; она что-то говорила ему, но он молча смотрел на нее; сердце его переполнилось и заныло
от боли. О, никогда
потом не мог он забыть эту встречу с ней и вспоминал всегда с одинаковою болью. Она опустилась пред ним на колена, тут же на улице, как исступленная; он отступил в испуге, а она ловила его руку, чтобы целовать ее, и точно так же, как и давеча в его сне, слезы
блистали теперь на ее длинных ресницах.
Да разве один он здесь Лупетка! Среди экспонентов выставки, выбившихся из мальчиков сперва в приказчики, а
потом в хозяева, их сколько угодно. В бытность свою мальчиками в Ножовой линии, на Глаголе и вообще в холодных лавках они стояли целый день на улице, зазывая покупателей, в жестокие морозы согревались стаканом сбитня или возней со сверстниками, а носы, уши и распухшие щеки
блестели от гусиного сала, лоснившего помороженные места, на которых лупилась кожа. Вот за это и звали их «лупетками».
Говорил он, точно лаял. Его огромное, досиня выбритое лицо было покрыто около носа сплошной сетью красных жилок, пухлый багровый нос опускался на усы, нижняя губа тяжело и брезгливо отвисла, в углу рта приклеилась, дымясь, папироса. Он, видимо, только что пришел из бани —
от него пахло березовым веником и перцовкой, на висках и на шее
блестел обильный
пот.
Спирька окаменел
от неожиданности и молча слушал.
Потом остро
блеснул глазами, медленно оглядел обоих.
Неустанно двигались скулы и челюсти, играли кадыки, сверкали волчьи зубы,
от мохнатых грудей шёл парок, на лицах
блестели капли
пота.
В стороне
от месяца над сопкой, очертания которой в ночной тьме чуть были заметны, ярко
блистал Юпитер. Со стороны северо-западной тянуло холодным, резким ветром. Он сначала резал мне лицо, но
потом оно обветрилось: неприятное ощущение быстро исчезло, и на смену ему явилось бодрящее чувство.
— Нет, мне дано много… над тобою, видишь, там на небе, откуда
блестит звездочка, — произнесла Мариула вдохновенным голосом;
потом, силою отведя ее
от Груни в сторону, наклонилась на ухо и сиповатым шепотом, в исступлении прибавила: — Я… мать твоя. Вспомни табор цыганский, пожар в Яссах… похищение у янычара, продажу паше, уродство мое, чтобы не признали во мне твоей матери: это все я, везде я, где грозила только тебе беда, и опять я… здесь, между тобою и Волынским: слышишь ли?
У паперти Исакиевской церкви остановились они. Дверь в церковь была отворена; в темной глубине ее мелькала
от лампады светлая, огненная точка. Молодая женщина взяла малютку с рук пестуна его, велела ему молиться и сама положила три глубоких земных поклона. Когда она встала, в глазах ее
блистали слезы.
Потом вынула из сумочки, на поясе висевшей, свернутую, крошечную бумажку и три гроша и, отдавая их слуге, сказала...
Потом подошла сзади стройная, длиннотелая гнедая кобыла-метиска с жидкой темной гривой. Она была прекрасно выработана по той же американской системе, как и Изумруд. Короткая холеная шерсть так и
блестела на ней, переливаясь
от движения мускулов под кожей. Пока наездники о чем-то говорили, обе лошади шли некоторое время рядом. Изумруд обнюхал кобылу и хотел было заиграть на ходу, но англичанин не позволил, и он подчинился.
Не одна 30-летняя вдова рыдала у ног его, не одна богатая барыня сыпала золотом, чтоб получить одну его улыбку… в столице, на пышных праздниках, Юрий с злобною радостью старался ссорить своих красавиц, и
потом, когда он замечал, что одна из них начинала изнемогать под бременем насмешек, он подходил, склонялся к ней с этой небрежной ловкостью самодовольного юноши, говорил, улыбался… и все ее соперницы бледнели… о как Юрий забавлялся сею тайной, но убивственной войною! но что ему осталось
от всего этого? — воспоминания? — да, но какие? горькие, обманчивые, подобно плодам, растущим на берегах Мертвого моря, которые,
блистая румяной корою, таят под нею пепел, сухой горячий пепел! и ныне сердце Юрия всякий раз при мысли об Ольге, как трескучий факел, окропленный водою, с усилием и болью разгоралось; неровно, порывисто оно билось в груди его, как ягненок под ножом жертвоприносителя.
— Не сердись!.. возразил Юрий; и улыбаясь он склонился над ней;
потом взял в руки ее длинную темную косу, упадавшую на левое плечо, и прижал ее к губам своим; холод пробежал по его членам, как
от прикосновения могучего талисмана; он взглянул на нее пристально, и на этот раз удивительная решимость
блистала в его взоре; она не смутилась — но испугалась.
Я ничего не отвечала и невольно смотрела ему в глаза. Вдруг что-то странное случилось со мной; сначала я перестала видеть окружающее,
потом лицо его исчезло передо мной, только одни его глаза
блестели, казалось, против самых моих глаз,
потом мне показалось, что глаза эти во мне, все помутилось, я ничего не видала и должна была зажмуриться, чтоб оторваться
от чувства наслаждения и страха, которые производил во мне этот взгляд…
Слух был, что она короткое время
блеснула на водах, в сопровождении какого-то национальгарда (
от судьбы, видно, не убежишь!), но
потом скоро уехала в Париж и там поселилась на житье.
Руки у него тряслись, на висках
блестел пот, лицо стало добрым и ласковым. Климков, наблюдая из-за самовара, видел большие, тусклые глаза Саши с красными жилками на белках, крупный, точно распухший нос и на жёлтой коже лба сеть прыщей, раскинутых венчиком
от виска к виску.
От него шёл резкий, неприятный запах. Пётр, прижав книжку к груди и махая рукой в воздухе, с восторгом шептал...
Раиса медленно отодвинулась в сторону, Евсей видел маленькое, сухое тело хозяина, его живот вздувался и опадал, ноги дёргались, на сером лице судорожно кривились губы, он открывал и закрывал их, жадно хватая воздух, и облизывал тонким языком, обнажая чёрную яму рта. Лоб и щёки, влажные
от пота,
блестели, маленькие глаза теперь казались большими, глубокими и неотрывно следили за Раисой.
От напряжения по щекам у него текут слёзы, на лбу
блестит пот; переставая кричать, он сгибает шею, недоверчиво оглядывается, приподняв плечи, и, снова закрывая глаза, кричит, точно его бьют…
Он похудел, побледнел, и лоб не
блестит уже
от пота.
Тяжко больной, я был далек
от личного участия в делах, и даже равнодушно читал в газетах энергические приказы генерала Баранова, но
потом мне стало интересно сравнивать их с приказами других администраторов, которые ему подражали и
блистали только отраженным или заимствованным светом.