Неточные совпадения
Она его не
замечает,
Как он ни бейся, хоть умри.
Свободно дома принимает,
В гостях с ним молвит слова три,
Порой одним поклоном встретит,
Порою вовсе не
заметит;
Кокетства в ней ни капли нет —
Его не терпит высший свет.
Бледнеть Онегин начинает:
Ей иль не видно, иль не жаль;
Онегин сохнет, и едва ль
Уж не чахоткою страдает.
Все шлют Онегина к врачам,
Те хором шлют его к водам.
Засверкали глазенки у татарчонка, а Печорин будто не
замечает; я заговорю о другом, а он, смотришь, тотчас собьет разговор на лошадь Казбича. Эта история продолжалась всякий раз,
как приезжал Азамат. Недели три спустя стал я
замечать, что Азамат
бледнеет и сохнет,
как бывает от любви в романах-с. Что за диво?..
К утру бред прошел; с час она лежала неподвижная,
бледная и в такой слабости, что едва можно было
заметить, что она дышит; потом ей стало лучше, и она начала говорить, только
как вы думаете, о чем?..
— Вы сумасшедший, — выговорил почему-то
Заметов тоже чуть не шепотом и почему-то отодвинулся вдруг от Раскольникова. У того засверкали глаза; он ужасно
побледнел; верхняя губа его дрогнула и запрыгала. Он склонился к Заметову
как можно ближе и стал шевелить губами, ничего не произнося; так длилось с полминуты; он знал, что делал, но не мог сдержать себя. Страшное слово,
как тогдашний запор в дверях, так и прыгало на его губах: вот-вот сорвется; вот-вот только спустить его, вот-вот только выговорить!
Заметов дико поглядел на него и
побледнел,
как скатерть. Лицо его искривилось улыбкой.
)Да я ему прямо скажу: «
Как вы
смеете,
как вы…» (У дверей вертится ручка; Хлестаков
бледнеет и съеживается.)
Вошел Фока и точно тем же голосом, которым он докладывал «кушать готово», остановившись у притолоки, сказал: «Лошади готовы». Я
заметил, что maman вздрогнула и
побледнела при этом известии,
как будто оно было для нее неожиданно.
Он взмахнул рукою так быстро, что Туробоев, мигнув, отшатнулся в сторону, уклоняясь от удара, отшатнулся и
побледнел. Лютов, видимо, не
заметил его движения и не видел гневного лица, он продолжал, потрясая кистью руки,
как утопающий Борис Варавка.
Я все время поминал вас, мой задумчивый артист: войдешь, бывало, утром к вам в мастерскую, откроешь вас где-нибудь за рамками, перед полотном, подкрадешься так, что вы, углубившись в вашу творческую мечту, не
заметите, и смотришь,
как вы набрасываете очерк, сначала легкий,
бледный, туманный; все мешается в одном свете: деревья с водой, земля с небом… Придешь потом через несколько дней — и эти
бледные очерки обратились уже в определительные образы: берега дышат жизнью, все ярко и ясно…
Проговорил да улыбается, а сам белый
как мел. «Зачем это он улыбается», — пронзила мне мысль эта вдруг сердце, прежде чем я еще что-либо сообразил. Сам я
побледнел.
Потом бежал на Волгу, садился на обрыв или сбегал к реке, ложился на песок, смотрел за каждой птичкой, за ящерицей, за букашкой в кустах, и глядел в себя, наблюдая, отражается ли в нем картина, все ли в ней так же верно и ярко, и через неделю стал
замечать, что картина пропадает,
бледнеет и что ему
как будто уже… скучно.
— Ты в самом деле нездорова — посмотри,
какая ты
бледная! —
заметила серьезно Марфенька, — не сказать ли бабушке? Она за доктором пошлет… Пошлем, душечка, за Иваном Богдановичем…
Как это грустно — в день моего рождения! Теперь мне целый день испорчен!
Оба молчали. Она пока украдкой взглядывала на него и
замечала перемены,
какие произошли в нем в эти две-три недели:
как осанка у него стала не так горда и бодра,
как тускло смотрит он в иные минуты,
как стали медленны его движения. И похудел он, и
побледнел.
Пока ветер качал и гнул к земле деревья, столбами нес пыль,
метя поля, пока молнии жгли воздух и гром тяжело,
как хохот, катался в небе, бабушка не смыкала глаз, не раздевалась, ходила из комнаты в комнату, заглядывала, что делают Марфенька и Верочка, крестила их и крестилась сама, и тогда только успокаивалась, когда туча, истратив весь пламень и треск,
бледнела и уходила вдаль.
Молодое
бледное лицо с густыми черными бровями и небольшой козлиной бородкой было некрасиво, но оригинально; нос с вздутыми тонкими ноздрями и
смело очерченные чувственные губы придавали этому лицу капризный оттенок,
как у избалованного ребенка.
Во-первых, в лице его я, с первого взгляда по крайней мере, не
заметил ни малейшей перемены. Одет он был
как всегда, то есть почти щеголевато. В руках его был небольшой, но дорогой букет свежих цветов. Он подошел и с улыбкой подал его маме; та было посмотрела с пугливым недоумением, но приняла букет, и вдруг краска слегка оживила ее
бледные щеки, а в глазах сверкнула радость.
Я так испугался, что даже
побледнел,
как мне после сказывали, и точно, я не
смел плакать весь этот день, но зато проплакал почти всю ночь.
Да не спал еще Юстин Помада, который не
заметил,
как догорела и сгасла свечка и
как причудливо разрисованное морозом окно озарилось
бледным лунным светом.
Евгений Николаевич, отбросив шпагу, кинулся ей навстречу. Она
заметила пятна крови на его платье и,
побледнев еще более, не говоря ни слова, стояла перед ним,
как роковое видение; тщетно Зыбин, совершенно растерянный, хотел рассказать ей,
как произошло все дело, и провести ее в беседку, чтобы она не видала страданий Хрущева; молодая девушка, чувствуя, что колени ее сгибаются, стояла на пороге с бесстрастным, помутившимся от отчаяния взглядом.
Он
заметил это уже после того,
как зажег фонарь и долгим,
как бы в раздумьи, взглядом, окинул лежавшую навзничь Екатерину Петровну, направив на ее смертельно-бледное лицо слабый свет фонаря.
Граф
метнул на жену проницательный взгляд. Та сидела
бледная,
как смерть.
—
Как! Вы хромаете! — вскричала Варвара Петровна совершенно
как в испуге и
побледнела. (Все тогда это
заметили, но не поняли…)
— Своею или моею жизнью заплатили, вот что я хотела спросить. Или вы совсем теперь понимать перестали? — вспыхнула Лиза. — Чего вы так вдруг вскочили? Зачем на меня глядите с таким видом? Вы меня пугаете. Чего вы всё боитесь? Я уж давно
заметила, что вы боитесь, именно теперь, именно сейчас… Господи,
как вы
бледнеете!
—
Какое слово,
какое? — с живостью подхватила старушка. — Что ты хочешь сказать? Это ужасно, — заговорила она, вдруг сбросив чепец и присевши на Лизиной кроватке, — это сверх сил моих: четвертый день сегодня,
как я словно в котле киплю; я не могу больше притворяться, что ничего не
замечаю, не могу видеть,
как ты
бледнеешь, сохнешь, плачешь, не могу, не могу.
На словах-то он все тебе по пальцам перечтет, почнет это в разные хитрости полицейские пускаться, и такую-то,
мол, он штуку соорудит, и так-то он бездельника кругом обведет, — а
как приступит к делу, — и краснеет-то, и бледнеет-то, весь и смешался.
— Да
как же тут свяжешься с эким каверзником? —
заметил смотритель, — вот намеднись приезжал к нам ревизор, только раз его в щеку щелкнул, да и то полегоньку, — так он себе и рожу-то всю раскровавил, и духовника потребовал:"Умираю, говорит, убил ревизор!" — да и все тут. Так господин-то ревизор и не рады были, что дали рукам волю… даже
побледнели все и прощенья просить начали — так испужались! А тоже,
как шли сюда, похвалялись: я,
мол, его усмирю! Нет, с ним свяжись…
Теперь сейчас и конец. Ровно год тому, в мае месяце, жилец к нам приходит и говорит бабушке, что он выхлопотал здесь совсем свое дело и что должно ему опять уехать на год в Москву. Я
как услышала,
побледнела и упала на стул,
как мертвая. Бабушка ничего не
заметила, а он, объявив, что уезжает от нас, откланялся нам и ушел.
Как-то невольно напоминает она мне ту девушку, чахлую и хворую, на которую вы смотрите иногда с сожалением, иногда с какою-то сострадательною любовью, иногда же просто не
замечаете ее, но которая вдруг, на один миг, как-то нечаянно сделается неизъяснимо, чудно прекрасною, а вы, пораженный, упоенный, невольно спрашиваете себя:
какая сила заставила блистать таким огнем эти грустные, задумчивые глаза? что вызвало кровь на эти
бледные, похудевшие щеки? что облило страстью эти нежные черты лица? отчего так вздымается эта грудь? что так внезапно вызвало силу, жизнь и красоту на лицо бедной девушки, заставило его заблистать такой улыбкой, оживиться таким сверкающим, искрометным смехом?
— Почему? Разве я говорю неправду, разве вы сами не
заметили,
как она
побледнела, встретившись с вами,
как она задрожала, кланяясь вам…
Когда Калинович, облекшись предварительно тоже в новое и очень хорошее белье, надел фрачную пару с высокоприличным при ней жилетом, то, посмотревшись в зеркало, почувствовал себя, без преувеличения,
как бы обновленным человеком; самый опытный глаз, при этой наружности, не
заметил бы в нем ничего провинциального: довольно уже редкие волосы,
бледного цвета, с желтоватым отливом лицо; худощавый, стройный стан; приличные манеры — словом,
как будто с детских еще лет водили его в живописных кафтанчиках гулять по Невскому, учили потом танцевать чрез посредство какого-нибудь мсье Пьеро, а потом отдали в университет не столько для умственного образования, сколько для усовершенствования в хороших манерах, чего,
как мы знаем, совершенно не было, но что вложено в него было самой уж, видно, природой.
Конечно, ей,
как всякой девушке, хотелось выйти замуж, и, конечно, привязанность к князю, о которой она упоминала, была так в ней слаба, что она, особенно в последнее время,
заметив его корыстные виды, начала даже опасаться его; наконец, Калинович в самом деле ей нравился,
как человек умный и даже наружностью несколько похожий на нее: такой же худой,
бледный и белокурый; но в этом только и заключались, по крайней мере на первых порах, все причины, заставившие ее сделать столь важный шаг в жизни.
Наташа вздрогнула, вскрикнула, вгляделась в приближавшегося Алешу и вдруг, бросив мою руку, пустилась к нему. Он тоже ускорил шаги, и через минуту она была уже в его объятиях. На улице, кроме нас, никого почти не было. Они целовались, смеялись; Наташа смеялась и плакала, все вместе, точно они встретились после бесконечной разлуки. Краска залила ее
бледные щеки; она была
как исступленная… Алеша
заметил меня и тотчас же ко мне подошел.
Она была сильно взволнована. Рассказывая, я нагибался к ней и заглядывал в ее лицо. Я
заметил, что она употребляла ужасные усилия подавить свое волнение, точно из гордости передо мной. Она все больше и больше
бледнела и крепко закусила свою нижнюю губу. Но особенно поразил меня странный стук ее сердца. Оно стучало все сильнее и сильнее, так что, наконец, можно было слышать его за два, за три шага,
как в аневризме. Я думал, что она вдруг разразится слезами,
как и вчера; но она преодолела себя.
— Милая, милая девочка, хоть и побранила меня! — продолжал он, с наслаждением смакуя вино, — но эти милые существа именно тут-то и милы, в такие именно моменты… А ведь она, наверно, думала, что меня пристыдила, помните в тот вечер, разбила в прах! Ха, ха, ха! И
как к ней идет румянец! Знаток вы в женщинах? Иногда внезапный румянец ужасно идет к
бледным щекам,
заметили вы это? Ах, боже мой! Да вы, кажется, опять сердитесь?
Она не
заметила,
как из-под ее шляпки выпал локон и беспорядочно повис на
бледном виске…
Заметил ты,
как государь
бледнелИ крупный пот с лица его закапал?
И в этих размышлениях дьякон не
заметил,
как прошла ночь и на небе блеснула
бледною янтарного чертой заря, последняя заря, осеняющая на земле разрушающийся остаток того, что было слышащим землю свою и разумевающим ее попом Савелием.
Минут через пять они все трое поднимались вверх по лестнице гостиницы, где остановился Степан Николаевич Губарев… Высокая стройная дама в шляпке с короткою черною вуалеткой проворно спускалась с той же лестницы и, увидав Литвинова, внезапно обернулась к нему и остановилась,
как бы пораженная изумлением. Лицо ее мгновенно вспыхнуло и потом так же быстро
побледнело под частой сеткой кружева; но Литвинов ее не
заметил, и дама проворнее прежнего побежала вниз по широким ступеням.
Иногда он и сам
замечал, что больной ничем не болен; но так
как арестант пришел отдохнуть от работы или полежать на тюфяке вместо голых досок и, наконец, все-таки в теплой комнате, а не в сырой кордегардии, где в тесноте содержатся густые кучи
бледных и испитых подсудимых (подсудимые у нас почти всегда, на всей Руси,
бледные и испитые — признак, что их содержание и душевное состояние почти всегда тяжелее, чем у решеных), то наш ординатор спокойно записывал им какую-нибудь febris catarhalis [катаральная лихорадка (лат.).] и оставлял лежать иногда даже на неделю.
Кругом раздается одобрительный шепот; советник Звенигородцев
бледнеет, потому что «Timeo Danaos» было включено и в его речь; он обдумывает,
как бы вместо этой цитаты
поместить туда другую: «sit venia verbo...
В ожидании таких перспектив, очень естественно, что мы и не
заметили,
как простыл след нашего доброго старого помпадура. Нам было не до того. Не неблагодарность руководила нами, а простое чувство самосохранения. В тоскливой суете сообщали мы друг другу различные предчувствия и предположения, но все эти предчувствия
бледнели и меркли перед одним капитальным и, так сказать, немеркнущим вопросом...
На ту пору нянюшка Федора стояла также на крыльце,
заметила старуху и доложила о ней боярыне; нищую подозвали, и когда боярыня, вынув из кармана целый алтын, подала ей и сказала: «Молись за здравие именинника!» — то старушка, взглянув пристально на боярыню и помолчав несколько времени, промолвила: «Ох ты, моя родимая! здоров-то он будет, да уцелеет ли его головушка?..» — «
Как так?» — спросила боярыня,
побледнев как смерть.
Занятые неземным исполнением божественной, бессмертной симфонии, передаваемой Вальтером, присутствующие не
заметили,
как невысокая фигурка девочки с короткими вихрами черных волос, с горящими,
как звезды ночного неба, глазами рванулась вперед… На цыпочках перебежала она залу и очутилась в углублении ребра рояля, прямо перед
бледным, вдохновенным, поднятым кверху и ничего не видевшим, казалось, сейчас взором юного музыканта.
Заметив это, насмешники расступились, кто-то сказал: «
Как побледнел, бедняжка, сейчас видно, что над чем-то задумался».
Протопоп кропил путь святою водой; золото парчовых одежд начало переливаться; загорели,
как жар, богатые царские шапки, и вот пред нами цари: один [Иоанн.] — шестнадцатилетний отрок,
бледный, тщедушный, с безжизненным взором, сгорбившийся, едва
смея дышать под тяжестью своей одежды и еще более своего сана; другой [Петр.] — десятилетнее дитя, живой, цветущий здоровьем, с величавою осанкою, с глазами полными огня, ума и нетерпения взирающий на народ,
как будто хотел сказать: мой народ!..
Она прижималась к нему и с жадностью глядела ему в лицо, и только теперь я
заметил,
как похудела и
побледнела она в последнее время. Особенно это было заметно по ее кружевному воротничку, который я давно знал и который теперь свободнее, чем когда-либо, облегал ее шею, тонкую и длинную. Доктор смутился, но тотчас же оправился и сказал, приглаживая ее волосы...
— Вы защищаете его… Я вам очень благодарна… Но я сама видела,
как он
побледнел, когда староста
заметил, что ружье разряжено, и наконец, я сама видела на его одежде… кровь… Я знаю одно только, что он не грабил его… Ведь тогда он принес бы домой деньги или вещи и здесь спрятал бы. Не правда ли?
— Почему же нет?.. Разве вы хотите, чтобы барышня осталась в старых девах… Третьего дня я видел ее…
Как она переменилась, похудела,
побледнела, просто жалко смотреть на нее… Неужели этого вы не
замечаете, Иннокентий Антипович?.. А почему? Потому что она любит этого молодого инженера…
Но ему говорят, что пора служить… он спрашивает зачем! ему грозно отвечают, что 15-ти лет его отец был сержантом гвардии; что ему уже 16-ть, итак… итак… заложили бричку, посадили с ним дядьку, дали 20 рублей на дорогу и большое письмо к какому-то правнучетному дядюшке… ударил бич, колокольчик зазвенел… прости воля, и рощи, и поля, прости счастие, прости Анюта!.. садясь в бричку, Юрий встретил ее глаза неподвижные, полные слезами; она из-за дверей долго на него смотрела… он не мог решиться подойти, поцеловать в последний раз ее
бледные щечки, он
как вихорь промчался мимо нее, вырвал свою руку из холодных рук Анюты, которая мечтала хоть на минуту остановить его… о!
какой зверской холодности она приписала мой поступок,
как смело она может теперь презирать меня! — думал он тогда…
Не одна 30-летняя вдова рыдала у ног его, не одна богатая барыня сыпала золотом, чтоб получить одну его улыбку… в столице, на пышных праздниках, Юрий с злобною радостью старался ссорить своих красавиц, и потом, когда он
замечал, что одна из них начинала изнемогать под бременем насмешек, он подходил, склонялся к ней с этой небрежной ловкостью самодовольного юноши, говорил, улыбался… и все ее соперницы
бледнели… о
как Юрий забавлялся сею тайной, но убивственной войною! но что ему осталось от всего этого? — воспоминания? — да, но
какие? горькие, обманчивые, подобно плодам, растущим на берегах Мертвого моря, которые, блистая румяной корою, таят под нею пепел, сухой горячий пепел! и ныне сердце Юрия всякий раз при мысли об Ольге,
как трескучий факел, окропленный водою, с усилием и болью разгоралось; неровно, порывисто оно билось в груди его,
как ягненок под ножом жертвоприносителя.