Неточные совпадения
В центре небольшого парка из-под земли
бьет толстая струя рыжевато-мутной воды, распространяя в
воздухе солоноватый запах рыбной лавки.
— Долой самодержавие! — кричали всюду в толпе, она тесно заполнила всю площадь, черной кашей кипела на ней, в густоте ее неестественно подпрыгивали лошади, точно каменная и замороженная земля под ними стала жидкой, засасывала их, и они погружались в нее до колен, раскачивая согнувшихся в седлах казаков; казаки, крестя нагайками
воздух,
били направо, налево, люди, уклоняясь от ударов, свистели, кричали...
Особенно звонко и тревожно кричали женщины. Самгина подтолкнули к свалке, он очутился очень близко к человеку с флагом, тот все еще держал его над головой, вытянув руку удивительно прямо: флаг был не больше головного платка, очень яркий, и струился в
воздухе, точно пытаясь сорваться с палки. Самгин толкал спиною и плечами людей сзади себя, уверенный, что человека с флагом будут
бить. Но высокий, рыжеусый, похожий на переодетого солдата, легко согнул руку, державшую флаг, и сказал...
Народ подпрыгивал, размахивая руками, швырял в
воздух фуражки, шапки. Кричал он так, что было совершенно не слышно, как пара бойких лошадей губернатора Баранова
бьет копытами по булыжнику. Губернатор торчал в экипаже, поставив колено на сиденье его, глядя назад, размахивая фуражкой, был он стального цвета, отчаянный и героический, золотые бляшки орденов блестели на его выпуклой груди.
— Казарма — чирей на земле, фурункул, — видишь? Дерево — фонтан, оно
бьет из земли толстой струей и рассыпает в
воздухе капли жидкого золота. Ты этого не видишь, я — вижу. Что?
«Страшный человек», — думал Самгин, снова стоя у окна и прислушиваясь. В стекла точно невидимой подушкой
били. Он совершенно твердо знал, что в этот час тысячи людей стоят так же, как он, у окошек и слушают, ждут конца. Иначе не может быть. Стоят и ждут. В доме долгое время было непривычно тихо. Дом как будто пошатывался от мягких толчков
воздуха, а на крыше точно снег шуршал, как шуршит он весною, подтаяв и скатываясь по железу.
Пушки
били особенно упрямо. Казалось, что бухающие удары распространяют в туманном
воздухе гнилой запах, точно лопались огромнейшие, протухшие яйца.
Прохваченная морозом земля потела и оттаивала на солнце; его косые, румяные лучи
били вскользь по бледной траве; в
воздухе чудился легкий треск; ясно и внятно звучали в саду голоса работников.
В нашей семье нравы вообще были мягкие, и мы никогда еще не видели такой жестокой расправы. Я думаю, что по силе впечатления теперь для меня могло бы быть равно тогдашнему чувству разве внезапное на моих глазах убийство человека. Мы за окном тоже завизжали, затопали ногами и стали ругать Уляницкого, требуя, чтобы он перестал
бить Мамерика. Но Уляницкий только больше входил в азарт; лицо у него стало скверное, глаза были выпучены, усы свирепо торчали, и розга то и дело свистела в
воздухе.
Все Заполье переживало тревожное время. Кажется, в самом
воздухе висела мысль, что жить по-старинному, как жили отцы и деды, нельзя. Доказательств этому было достаточно, и самых убедительных, потому что все они
били запольских купцов прямо по карману. Достаточно было уже одного того, что благодаря новой мельнице старика Колобова в Суслоне открылся новый хлебный рынок, обещавший в недалеком будущем сделаться серьезным конкурентом Заполью. Это была первая повестка.
Я совершенно искренно и вполне понимая, что говорю, сказал ей, что зарежу вотчима и сам тоже зарежусь. Я думаю, что сделал бы это, во всяком случае попробовал бы. Даже сейчас я вижу эту подлую длинную ногу, с ярким кантом вдоль штанины, вижу, как она раскачивается в
воздухе и
бьет носком в грудь женщины.
Во-вторых, ружье с пистонами стреляет скорее и
бьет крепче, ибо воспламенение пороха производится быстрее и сила разреженного
воздуха не улетает в затравку, которая остается плотно закрытою колпачком и курком.
— Золото хотят искать… Эх, бить-то их некому, баушка!.. А я вот что тебе скажу, Лукерья: погоди малость, я оболокусь да провожу тебя до Краюхина увала. Мутит меня дома-то, а на вольном
воздухе, может, обойдусь…
Мать старалась меня уверить, что Чурасово гораздо лучше Багрова, что там сухой и здоровый
воздух, что хотя нет гнилого пруда, но зато множество чудесных родников, которые
бьют из горы и бегут по камешкам; что в Чурасове такой сад, что его в три дня не исходишь, что в нем несколько тысяч яблонь, покрытых спелыми румяными яблоками; что какие там оранжереи, персики, груши, какое множество цветов, от которых прекрасно пахнет, и что, наконец, там есть еще много книг, которых я не читал.
Сильные родники
били из горы по всему скату и падали по уступам натуральными каскадами, журчали, пенились и потом текли прозрачными, красивыми ручейками, освежая
воздух и оживляя местность.
В этом крике было что-то суровое, внушительное. Печальная песня оборвалась, говор стал тише, и только твердые удары ног о камни наполняли улицу глухим, ровным звуком. Он поднимался над головами людей, уплывая в прозрачное небо, и сотрясал
воздух подобно отзвуку первого грома еще далекой грозы. Холодный ветер, все усиливаясь, враждебно нес встречу людям пыль и сор городских улиц, раздувал платье и волосы, слепил глаза,
бил в грудь, путался в ногах…
Они отыскивали их где-нибудь под забором на улице или в кабаках бесчувственно пьяными, скверно ругали,
били кулаками мягкие, разжиженные водкой тела детей, потом более или менее заботливо укладывали их спать, чтобы рано утром, когда в
воздухе темным ручьем потечет сердитый рев гудка, разбудить их для работы.
— Ну, а теперь сообрази, как он нутрём весь удар просторно ложится; шибко
бьет, запыхается, а в открытый рот дышит, он у себя
воздухом все нутро пережжет.
Пускай немецкие извозчики щелкают бичами по
воздуху, а наши пускай
бьют лошадей кнутами и вдоль спины, и поперек, и по брюху.
Два раза напускал его царь, и два раза он долго оставался в
воздухе,
бил без промаху всякую птицу и, натешившись вдоволь, спускался опять на золотую рукавицу царя.
Карета быстро неслась то вдоль созревающих нив, где
воздух был душен и душист и отзывался хлебом, то вдоль широких лугов, и внезапная их свежесть
била легкою волной по лицу.
Весело кружились в небе, щебетали и пели ласточки и косаточки, звонко
били перепела в полях, рассыпались в
воздухе песни жаворонков, надседаясь хрипло кричали в кустах дергуны; подсвистыванье погонышей, токованье и блеянье дикого барашка неслись с ближнего болота, варакушки взапуски передразнивали соловьев; выкатывалось из-за горы яркое солнце!..
«И вот вдруг лес расступился перед ним, расступился и остался сзади, плотный и немой, а Данко и все те люди сразу окунулись в море солнечного света и чистого
воздуха, промытого дождем. Гроза была — там, сзади них, над лесом, а тут сияло солнце, вздыхала степь, блестела трава в брильянтах дождя и золотом сверкала река… Был вечер, и от лучей заката река казалась красной, как та кровь, что
била горячей струей из разорванной груди Данко.
Да, хорошо писать заграничному автору, когда там жизнь
бьет ключом, когда он родится на свет уже культурным, когда в самом
воздухе висит эта культурная тонкость понимания, — одним словом, этот заграничный автор несет в себе громадное культурное наследство, а мы рядом с ним нищие, те жалкие нищие, которые прячут в тряпки собранные по грошикам чужие двугривенные.
Затем стали подходить другие приказчики и поздравлять с законным браком. Все они были одеты по моде и имели вид вполне порядочных, воспитанных людей. Говорили они на о, г произносили как латинское g; оттого, что почти через каждые два слова они употребляли с, их поздравления, произносимые скороговоркой, например фраза: «желаю вам-с всего хорошего-с» слышалась так, будто кто хлыстом
бил по
воздуху — «жвыссс».
Но вдруг улыбался и оглядывался: золото и зелень леса, лесного
воздуха били мягко ему в глаза — и он снова улыбался и снова закрывал их.
Гаврила рванулся раз, два, — другая рука Челкаша змеей обвилась вокруг него… Треск разрываемой рубахи — и Гаврила лежал на песке, безумно вытаращив глаза, цапаясь пальцами рук за
воздух и взмахивая ногами. Челкаш, прямой, сухой, хищный, зло оскалив зубы, смеялся дробным, едким смехом, и его усы нервно прыгали на угловатом, остром лице. Никогда за всю жизнь его не
били так больно, и никогда он не был так озлоблен.
Воздух, бегущий навстречу, свистит в ушах и щекочет ноздри, из которых пар
бьет частыми большими струями.
Лошади хорошо знали, что сейчас будут засыпать овес, и от нетерпения негромко покряхтывали у решеток. Жадный и капризный Онегин
бил копытом о деревянную настилку и, закусывая, по дурной привычке, верхними зубами за окованный железом изжеванный борт кормушки, тянулся шеей, глотал
воздух и рыгал. Изумруд чесал морду о решетку.
Вот один терчит и бережется товарища; а тот также, не видя ничего, подкрадывается и хочет его ударить жгутом — и… паф! —
бьет по
воздуху; а тот, изворотясь, терчит уже с другой стороны…
Раз и два обошел их, все ускоряя шаги, и вдруг как-то сорвался с места, побежал кругами, подскакивая, сжав кулаки, тыкая ими в
воздух. Полы шубы
били его по ногам, он спотыкался, чуть не падал, останавливаясь, встряхивал головою и тихонько выл. Наконец он, — тоже как-то сразу, точно у него подломились ноги, — опустился на корточки и, точно татарин на молитве, стал отирать ладонями лицо.
В такт музыке приносили и уносили блюда; делались преувеличенные, комические, но точные жесты; чистые тарелки перелетали через стол из рук в руки, вращаясь в
воздухе; ножи, вилки и ложки служили предметами беспрестанного ловкого жонглирования, и, конечно,
бил посуду в большом количестве сияющий от счастья Хохряков!
Чайки падают в воду,
бьют друг друга, яростно вскрикивая от боли и злобы, и снова вздымаются в
воздух, преследуя друг друга…
Птички стадами перелетали в
воздухе и, не боясь меня, садились мне на плечи и на руки и радостно
били меня своими милыми, трепетными крылышками.
— О, свинья! Трус! Предатель! — злобно зашипел Файбиш. — На же, на!.. Получи!.. Кнут резко свистнул в
воздухе. Файбиш
бил широко и размашисто, тем движением, каким он обыкновенно стегал собак. Но Герш быстро повернулся к балагуле задом, сгорбился, спрятал шею в плечи, и жестокие удары пришлись ему по спине и по рукавам.
Но нет. Опять крик и шум.
Бьют опять. Не поняли, не догадались и
бьют еще сильнее, еще больнее
бьют. А костры догорают, покрываясь пеплом, и дым над ними так же прозрачно синь, как и
воздух, и небо так же светло, как и луна. Это наступает день.
Санки летят как пуля. Рассекаемый
воздух бьет в лицо, ревет, свистит в ушах, рвет, больно щиплет от злости, хочет сорвать с плеч голову. От напора ветра нет сил дышать. Кажется, сам дьявол обхватил нас лапами и с ревом тащит в ад. Окружающие предметы сливаются в одну длинную, стремительно бегущую полосу… Вот-вот еще мгновение, и кажется — мы погибнем!
Все слилось, все смешалось: земля,
воздух, небо превратились в пучину кипящего снежного праха, который слепил глаза, занимал дыханье, ревел, свистел, выл, стонал,
бил, трепал, вертел со всех сторон, сверху и снизу обвивался, как змей, и душил все, что ему ни попадалось.
Фленушка одна говорит. Тарантит, ровно сойка [Сойка — лесная птица, Corvus glandarius.],
бьет языком, ровно шерстобит струной. Василий Борисыч с Парашей помалкивают. А ночь темней и темней надвигается, а в
воздухе свежей и свежей.
И
воздух бил угластыми крылами,
Не как орел в поднебесье паря,
Но вверх и вниз метаяся зубцами...
Его пятнают, скользят из-под рук, тычут и щиплют спереди и сзади, с боков, сверху, снизу, — а он, стараясь поймать хоть кого-нибудь, тщетно машет руками и
бьет по
воздуху, с каждым шагом боясь оступиться и упасть — к общему удовольствию играющих.
Поют у Манефы заутреню. По другим обителям тоже стали раздаваться удары в
било. Резче и резче носятся они в сыром, влажном
воздухе… А у Манефы в часовне поют да поют.
Вернее всего, проживет он жизнь, угрюмо кипя непрерывным, беспричинным раздражением, которое накапливают в душе вялая кровь и голодающие по
воздуху легкие; будет он в свой черед лупить учеников, смертным боем
бить жену, сам не зная, за что; и в одном только будет для него жизнь, радость, свет — в водке; для нее он и заказ спустит, и взломает женин сундук…
Вот и храм: небольшая сельская церковь переполнилась людьми и
воздух в ней, несмотря на довольно высокий купол, стал нестерпимо густ; солнце
било во все окна и играло на хрусталях горящего паникадила, становилось не только тепло, но даже жарко и душно, головы начинали болеть от смешанного запаха трупа, ладана, лаптя, суконной онучи и квашеной овчины.
Косарь шел, хромая, и тяжело опирался на палку. Солнце
било в лицо, во рту пересохло, на зубах скрипела пыль; в груди злобно запеклось что-то тяжелое и горячее. Шел час, другой, третий… Дороге не было конца, в стороны тянулась та же серая, безлюдная степь. А на горизонте слабо зеленели густые леса, блестела вода; дунет ветер — призрачные леса колеблются и тают в
воздухе, вода исчезает.
Престранное видение в иезекиилевском жанре: на одной какой-то точке
бьют фонтаном и носятся какими-то незаконченными, трепетными взмахами в
воздухе одни крылья; они описывают какие-то незаконченные круги и зигзаги, и вдруг падают, упадут, встрепенутся, и опять взлетят снова, и опять посередине подъема ослабеют, и снова упадут в пыль…
Токарь опять поворачивает назад и опять
бьет по лошади. Кобылка напрягает все свои силы и, фыркая, бежит мелкой рысцой. Токарь раз за разом хлещет ее по спине… Сзади слышится какой-то стук, и он, хоть не оглядывается, но знает, что это стучит голова покойницы о сани. А
воздух всё темнеет и темнеет, ветер становится холоднее и резче…
Садилось солнце. Неподвижно стояла на юге синеватая муть, слабо мигали далекие отсветы. Трава в лощине начинала роситься. Мягким теплом томил
воздух, и раздражала одежда на теле. Буйными, кипучими ключами
била кругом жизнь. Носились птички, жужжали мошки. Травы выставляли свои цветы и запахами, красками звали насекомых. Чуялась чистая, бессознательная душа деревьев и кустов.
Пушки их на нем расставлены; драгуны спешились и посылают шведам свои посылки на разрешение; знамена веют по
воздуху; литаврщик в своей колясочке
бьет переправу; плотники с топорами и кирками стоят на зубьях разрушенного моста; работа кипит под тучею пуль и картечи; перекладины утверждены; драгуны перебираются по этому смертному переходу, и — пасс Эмбаха завоеван.
Кто кричал: «Пошел! что замешкался?» Кто тут же, оборачиваясь, стрелял в
воздух; кто
бил лошадь, на которой ехал сам Кутузов.