Неточные совпадения
Чудная, однако же, вещь: на другой день, когда подали Чичикову лошадей и вскочил он в коляску с легкостью почти военного человека, одетый в новый фрак,
белый галстук и жилет, и покатился свидетельствовать почтение генералу, Тентетников пришел в такое волненье
духа, какого давно не испытывал.
— Ich danke, [Благодарю (нем.).] — сказала та и тихо, с шелковым шумом, опустилась на стул. Светло-голубое с
белою кружевною отделкой платье ее, точно воздушный шар, распространилось вокруг стула и заняло чуть не полкомнаты. Понесло
духами. Но дама, очевидно, робела того, что занимает полкомнаты и что от нее так несет
духами, хотя и улыбалась трусливо и нахально вместе, но с явным беспокойством.
Аркадий Павлыч любил, как он выражался, при случае побаловать себя и забрал с собою такую бездну
белья, припасов, платья,
духов, подушек и разных несессеров, что иному бережливому и владеющему собою немцу хватило бы всей этой благодати на год.
Подъехав к господскому дому, он увидел
белое платье, мелькающее между деревьями сада. В это время Антон ударил по лошадям и, повинуясь честолюбию, общему и деревенским кучерам как и извозчикам, пустился во весь
дух через мост и мимо села. Выехав из деревни, поднялись они на гору, и Владимир увидел березовую рощу и влево на открытом месте серенький домик с красной кровлею; сердце в нем забилось; перед собою видел он Кистеневку и бедный дом своего отца.
Притаивши
дух, не дрогнув и не спуская глаз с пруда, он, казалось, переселился в глубину его и видит: наперед
белый локоть выставился в окно, потом выглянула приветливая головка с блестящими очами, тихо светившими сквозь темно-русые волны волос, и оперлась на локоть.
Вспоминая вчерашний вечер, проведенный у Корчагиных, богатых и знаменитых людей, на дочери которых предполагалось всеми, что он должен жениться, он вздохнул и, бросив выкуренную папироску, хотел достать из серебряного портсигара другую, но раздумал и, спустив с кровати гладкие
белые ноги, нашел ими туфли, накинул на полные плечи шелковый халат и, быстро и тяжело ступая, пошел в соседнюю с спальней уборную, всю пропитанную искусственным запахом элексиров, одеколона, фиксатуаров,
духов.
Через день утром она прислала за мной. Я застал у нее несколько человек гостей. Она была повязана
белым батистовым платком вместо чепчика, это обыкновенно было признаком, что она не в
духе, щурила глаза и не обращала почти никакого внимания на тайных советников и явных генералов, приходивших свидетельствовать свое почтение.
Монашество святого Серафима представлялось новым
белым монашеством, в нем видели веяние
Духа Святого.
В отличие от святого Серафима, в котором действительно были
белые лучи, в старце Амвросии было что-то унылое, в нем не было веяния нового
духа.
Полуянов тяжело перевел
дух. Галактион продолжал молчать. У него даже губы
побелели.
В изнеможенье, без чувств упала Марья Ивановна на диван. Глаза ее закрылись, всю ее дергало и корчило в судорогах. Покрытое потом лицо ее горело,
белая пена клубилась на раскрытых, трепетавших губах. Несколько минут продолжался такой припадок, и в это время никто из Луповицких не потревожился — и корчи и судороги они считали за действие святого
духа, внезапно озарившего пророчицу. С благоговеньем смотрели они на страдавшую Марью Ивановну.
— Ты, блаженный, преблаженный, блаженная твоя часть, и не может прикоснуться никакая к тебе страсть, и не сильна над тобою никакая земнá власть!.. Совесть крепкая твоя — сманишь птицу из рая. Ты радей, не робей; змея лютого бей, ризу
белую надень и духовно пиво пей!.. Из очей слезы лей, птицу райскую лелей, — птица любит слезы пить и научит, как нам жить, отцу Богу послужить, святым
духом поблажить, всем праведным послужить!.. Оставайся, Бог с тобой, покров Божий над тобой!..
Лебеди
белые, соколы ясные, вольная птица журинька, кусты ракитовые, мурава зеленая, цветы лазоревые,
духи малиновые, мосты калиновые — одни за другими вспоминаются в тех величавых, сановитых песнях, что могли вылиться только из души русского человека на его безграничных, раздольных, óт моря дó моря раскинувшихся равнинах.
Гляди, Прасковья, — мыло-то в левый угол кладу, не запамятуй, тут яичное с
духами — умываться, тут
белое — в баню ходить, а в красненьком ларчике московское — свези от меня Марье Гавриловне…
У честного купца
дух занимается, подходит он ко тому цветку, запах от цветка по всему саду, ровно струя бежит; затряслись и руки и ноги у купца, и возговорил он голосом радошным: «Вот аленькой цветочик, какого нет краше на
белом свете, о каком просила меня дочь меньшая, любимая».
Он был необыкновенно интересен: его длинная черная фигура с широко раздувающимися длинными полами тонкого матерчатого сюртука придавала ему вид какого-то мрачного
духа, а мрачная печать, лежавшая на его
белом лбу, и неслышные шаги по мягкому ковру еще более увеличивали это сходство.
Гиршфельд нашел нужным в виду все продолжавшегося над ним следствия провести это лето
белее скромным образом и в более уединенной местности, так как состояние его
духа день ото дня становилось тревожнее, хотя из Москвы и получено было известие о прекращенни местным прокурорским надзором дела по обвинению его в убийстве Князева, в виду объяснения самого покойного, записанного в скорбном диете Мариинской больницы, но от петербургского прокурорского надзора, видимо, ему не предстояло отделаться так легко и скоро.
Шурочка поспешно шла к нему — легкая и стройная, мелькая, точно светлый лесной
дух, своим
белым платьем между темными стволами огромных деревьев.
«Ну, у этого прелестного существа, кроме бодрого
духа, и ножки крепкие», — подумал он и в этом еще более убедился, когда Сусанна Николаевна на церковном погосте, с его виднеющимися повсюду черными деревянными крестами, посреди коих высились два
белые мраморные мавзолея, стоявшие над могилами отца и матери Егора Егорыча, вдруг повернула и прямо по сумету подошла к этим мавзолеям и, перекрестившись, наклонилась перед ними до земли, а потом быстро пошла к церкви, так что Сверстов едва успел ее опередить, чтобы отпереть церковную дверь, ключ от которой ему еще поутру принес отец Василий.
— Да, — сказал он после минутного молчания, — какая-нибудь тайна тут есть."Не
белы снеги"запоют — слушать без слез не можем, а обдирать народ — это вольным
духом, сейчас! Или и впрямь казна-матушка так уж согрешила, что ни в ком-то к ней жалости нет и никто ничего не видит за нею! Уж на что казначей — хранитель, значит! — и тот в прошлом году сто тысяч украл! Не щемит ни в ком сердце по ней, да и все тут! А что промежду купечества теперь происходит — страсть!
— Ишь какой вырос! — говорил между тем Лукьяныч, — вот недели через две зацветут липы, пойдет, это,
дух — и не выйдешь отсюда! Грибов сколько — всё
белые! Орешник вон в том углу засел — и не додерешься! Малина, ежевика…
Кстати, костюм его отличался на этот раз необыкновенною изысканностию: почти бальное, батистовое с вышивкой
белье,
белый галстук, новая шляпа в руках, свежие соломенного цвета перчатки и даже, чуть-чуть,
духи.
Догадалася тогда Пахомовна, что пришла она в место недоброе; изымал ее сам злой
дух сатана со своими проклятыми деймонами; помутился у нее свет в очах, и дыханьице в груди замерло, подломилися ноги скорые, опустилися руки
белые.
Постель была роскошна. В пружинном матраце она, как показалось ей, утонула. Свежесть постельного
белья, пропитанного
духами, приятно щекотало нервы.
Павел Николаевич лежал на мягком матрасе, в блестящем серебристом
белье; перевязка его позорной раны в ногу не причинила ему ни малейшей боли и расстройства, и он, обрызганный тонкими
духами, глядел себе на розовые ногти и видел ясно вблизи желанный край своих стремлений.
— Я должен вам сказать, господин, — проговорил Гораций, потирая ладони, — что будет очень, очень весело. Вы не будете скучать, если правда то, что я подслушал. В Дагоне капитан хочет посадить девиц, дам — прекрасных синьор. Это его знакомые. Уже приготовлены две каюты. Там уже поставлены:
духи, хорошее мыло, одеколон, зеркала; постлано тонкое
белье. А также закуплено много вина. Вино будет всем — и мне и матросам.
До самого вечера барыня была не в
духе, ни с кем не разговаривала, не играла в карты и ночь дурно провела. Вздумала, что одеколон ей подали не тот, который обыкновенно подавали, что подушка у ней пахнет мылом, и заставила кастеляншу все
белье перенюхать, — словом, волновалась и «горячилась» очень. На другое утро она велела позвать Гаврилу часом ранее обыкновенного.
Санин возвратился в гостиницу «
Белого лебедя» (он оставил там свои вещи в общей зале) в довольно смутном настроении
духа. Все эти немецко-французско-итальянские разговоры так и звенели у него в ушах.
Черная бархатная жакетка ловко обрисовывала его формы и отлично оттеняла белизну
белья; пробор на голове был сделан так тщательно, что можно было думать, что он причесывается у ваятеля; лицо, отдохнувшее за ночь от вчерашних повреждений, дышало приветливостью и готовностью удовлетворить клиента, что бы он ни попросил; штаны сидели почти идеально; но что всего важнее: от каждой части его лица и даже тела разило
духами, как будто он только что выкупался в водах Екатерининского канала.
Он явился во фраке, в
белом галстухе и — по какому-то инстинктивному заблуждению — в
белых нитяных перчатках. Словом сказать, хоть сейчас бери в руки блюдо и ступай служить у Палкина. При этом от него так разило
духами, что Глумов невольно воскликнул...
Людмила обрызгала Сашу приторно-пахучими
духами. И удивил Сашу их запах, сладкий, но странный, кружащий, туманно-светлый, как золотящаяся ранняя, но грешная заря за
белою мглою. Саша сказал...
Вот и сестры, и Коковкина с ними. Людмила радостно побежала через кухню, через огород в калитку, переулочком, чтобы не попасться Коковкиной на глаза. Она весело улыбалась, быстро шла к дому Коковкиной и шаловливо помахивала
белою сумочкою и
белым зонтиком. Теплый осенний день радовал ее, и казалось, что она несет с собою и распространяет вокруг себя свойственный ей
дух веселости.
Тем временем Людмила совсем собралась итти, принарядилась весело, красиво, надушилась мягкою, тихою Аткинсоновою серингою, положила в
белую, бисером шитую сумочку неначатый флакон с
духами и маленький распылитель и притаилась у окна, за занавескою, в гостиной, чтобы из этой засады увидеть во-время, идет ли Коковкина.
В Людмилиной горнице было просторно, весело и светло от двух больших окон в сад, слегка призадернутых легким, желтоватым тюлем. Пахло сладко. Все вещи стояли нарядные и светлые. Стулья и кресла были обиты золотисто-желтою тканью с
белым, едва различаемым узором. Виднелись разнообразные скляночки с
духами, с душистыми водами, баночки, коробочки, веера и несколько русских и французских книжек.
Тася поглядела вправо. Окошко кассы было закрыто. Лестница освещалась газовым рожком; на противоположной стене, около зеркала, прибиты две цветных афиши — одна красная, другая синяя — и
белый лист с печатными заглавными строками. Левее выглядывала витрина с красным фоном, и в ней поллиста, исписанного крупным почерком, с какой-то подписью. По лестнице шел половик, без ковра. Запах сеней сменился другим, сладковатым и чадным, от курения порошком и кухонного
духа, проползавшего через столовые.
От шубы Анны Серафимовны шел смешанный запах
духов и дорогого пушистого меха. Ее изящная голова, окутанная в
белый серебристый платок, склонилась немного в его сторону. Глаза искрились в темноте. До Палтусова доходило ее дыхание. Одной рукой придерживала она на груди шубу, но другая лежала на коленях, и кисть ее выставилась из-под края шубы. Он что-то предчувствовал, хотел обернуться и посмотреть на нее пристальнее, но не сделал этого.
Когда сдали первую сдачу, Воронцов открыл табакерку и сделал то, что он делывал, когда был в особенно хорошем расположении
духа: достал старчески сморщенными
белыми руками щепотку французского табаку и поднес ее к носу и высыпал.
И когда княгиня произносила стих: «Зрела я небес сияние», то в гостиную вошел лакей во фраке и в
белом галстухе и покурил
духами.
Учитель был моложе его несколькими годами, веселого характера и большой щеголь. Он был одет со всею изысканностью последней моды: во французском фраке, нарочно выписанном в Петербурге,
белый, туго накрахмаленный галстук высоко подпирал его голову, причесанную по последней, только что явившейся тогда моде a la Brutus, со множеством кудрей, завитых и взбитых кверху;
духи и помада разливали благоухание на несколько шагов. Все было готово. Ждали посаженого отца.
Дама села и закурила папироску. Ногу она положила на ногу, и из-под короткой юбки видна была до половины голени красивая нога в телесно-розовом чулке и туфельке с высоким каблучком. От дамы пахло
духами, в разрезе
белого платья виднелись смуглые выпуклости грудей, и в Храброва шло от нее раздражающее электричество женщины, тянущейся к любви и ждущей ее.
Адвокат — молодой человек самой изящной наружности. Он одет в щегольскую коротенькую визитку; волосы аккуратно расчесаны a la Jesus; [как у Христа.] лицо чистое,
белое, слегка лоснящееся; от каждой части тела пахнет особыми, той части присвоенными,
духами. Улыбка очаровательная; жест мягкий, изысканный; произношение такое, что вот так и слышится: а хочешь, сейчас по-французски заговорю! Прокоп в первую минуту думает, что это жених, приехавший свататься к старшей его дочери.
Часть стены тотчас вывалилась полукругом, образовав полку с углублением за ней, где вспыхнул свет; за стеной стало жужжать, и я не успел толком сообразить, что произошло, как вровень с упавшей полкой поднялся из стены род стола, на котором были чашки, кофейник с горящей под ним спиртовой лампочкой, булки, масло, сухари и закуски из рыбы и мяса, приготовленные, должно быть, руками кухонного волшебного
духа, — столько поджаристости, масла, шипенья и аромата я ощутил среди
белых блюд, украшенных рисунком зеленоватых цветов.
Я сидел, окруженный спинами с
белыми и розовыми вырезами, вдыхал тонкие
духи и разглядывал полы фраков, мешающие видеть движение в зале.
Боявшийся старых тетенек Любви и Анны Неофитовен, постоянно мучивших меня экзаменными вопросами, я неохотно шел и к новой тетеньке. Но новая тетенька Варвара Ивановна, расцеловавшая меня, оказалась молодою и румяною дамою со свежим цветом лица под
белою бастовою шляпкой, и распространявшей сильный и сладкий запах
духов. Она с первого же раза обозвала меня «Альфонсом», какое имя я сохранил в устах ее на всю жизнь.
С каждым днем худела она и падала
духом, к великому удивлению тетки Анны и скорбному чувству преклонного отца, который, глядя на дочку, не переставал щурить подслеповатые глаза свои и тоскливо качал
белою старческою головою.
Героиня наша уселась в кресла и инквизиторски наблюдала весь церемониал облачения Афанасия Матвеича. Между тем он успел несколько отдохнуть и собраться с
духом, и когда дело дошло до повязки
белого галстука, то даже осмелился изъявить какое-то собственное мнение насчет формы и красоты узла. Наконец, надевая фрак, почтенный муж совершенно ободрился и начал поглядывать на себя в зеркало с некоторым уважением.
«Что ты, братец? — спросил я, — где барин?» Вот он собрался с
духом и стал нам рассказывать; да видно, со страстей язык-то у него отнялся: уж он мямлил, мямлил, насилу поняли, что в кладбищной церкви мертвецы пели всенощную, что вы пошли их слушать, что вдруг у самой церкви и закричали и захохотали; потом что-то зашумело, покатилось, раздался свист, гам и конской топот; что один мертвец, весь в
белом, перелез через плетень, затянул во все горло: со святыми упокой — и побежал прямо к телеге; что он, видя беду неминучую, кинулся за куст, упал ничком наземь и вплоть до нашего прихода творил молитву.
В. Розанов, Мережковский, «Новый путь», неохристиане, Булгаков, неоидеалисты, Л. Шестов, А.
Белый, В. Иванов — все связаны с Достоевским, все зачаты в его
духе, все решают поставленные им темы.
В русском народе нарушено должное отношение между мужским и женским началом, между
духом и душой. И это — источник всех болезней нашего религиозного и национального сознания. С изумительной силой интуитивного проникновения изображена жуткая стихия русского народа в романе Андрея
Белого «Серебряный голубь». Россия не Запад, но и не Восток. Она есть великий Востоко-Запад, встреча и взаимодействие восточных и западных начал. В этом сложность и загадочность России.
Перед балом в Дворянском собрании Бегушев был в сильном волнении. «Ну, как Домна Осиповна не будет?» — задавал он себе вопрос и почти в ужас приходил от этой мысли. Одеваться на бал Бегушев начал часов с семи, и нельзя умолчать, что к туалету своему приложил сильное и давно им оставленное старание: он надел превосходное парижское
белье, лондонский фрак и даже слегка надушился какими-то тончайшими
духами. Графу Хвостикову Бегушев объявил, чтобы тот непременно был готов к половине девятого.