— Не самоубивец я и не вор, — отвечал Давыд, — а что правда, то правда: в Сибирь попадают хорошие люди, лучше нас с вами… Кому же это знать, коли не вам?
— Тебя, любезный мой, — обратился он ко мне, — я выпорю непременно, не сомневайся, хоть ты поперек лавки уже не ложишься. — Потом он подступил к постели, на которой лежал Давыд. — В Сибири, — начал он внушительным и важным тоном, — в Сибири, сударь ты мой, на каторге, в подземельях живут и умирают люди, которые менее виноваты, менее преступны, чем ты! Самоубивец ты, или просто вор, или уже вовсе дурак? — скажи ты мне одно, на милость?!!
А люди-то на нее удивляются: «Уж и как же это можно, чтоб от такого счастья отказываться!» И вот чем же он ее в конце покорил: «Все же он, говорит, самоубивец, и не младенец, а уже отрок, и по летам ко святому причастью его уже прямо допустить нельзя было, а стало быть, все же он хотя бы некий ответ должен дать.
Теперь мелкий самоубивец исправно подавал лампочки, а серьёзные мужики их меняли в местах, где оные перегорели за те пару недель, что уже радовали глаза ночным гостям центра города.
Однако каждый самоубивец совершает страшный грех, и душа его теперь не божья угодница, а дьяволова добыча.
Теперь мелкий самоубивец исправно подавал лампочки, а серьёзные мужики их меняли в местах, где оные перегорели за те пару недель, что уже радовали глаза ночным гостям центра города.