Пришел Великий пост. Одноцветно затренькал глухой колокол, и его серые, печальные, скромно зовущие звуки не могли разорвать зимней тишины, еще лежавшей над занесенными полями. Робко выскакивали они из колокольни в гущу мглистого воздуха, падали вниз и умирали, и долго никто из людей не являлся на тихий, но все более настойчивый, все более требовательный зов маленькой церкви.
Жарко стало у костра, и Саша полулег в сторонке. Опять затренькала балалайка, и поплыл тихий говор и смех. Дали поесть Фоме: с трудом сходясь и подчиняясь надобности, мяли и крошили хлеб в воду узловатые пальцы, и ложка ходила неровно, но лицо стало как у всех — ест себе человек и слушает разговор. Кто поближе, загляделись на босые и огромные, изрубцованные ступни, и Фома Неверный сказал...
Естественно, я кинулась к любимому, но тут в моём кармане затренькало переносное зеркальце и пришлось остановиться, чтобы ненароком не ответить на звонок.
Пока она решала, как распорядиться этими дарами, затренькал дверной звонок.
Тут очень вовремя затренькал колокольчик дежурной сестры: отбой.
Естественно, я кинулась к любимому, но тут в моём кармане затренькало переносное зеркальце и пришлось остановиться, чтобы ненароком не ответить на звонок.