Иона дергает вожжами и чмокает. Двугривенный цена не сходная, но ему не до цены… Что рубль, что пятак — для него теперь все равно, были бы только седоки… Молодые люди, толкаясь и сквернословя, подходят к саням и все трое сразу лезут на сиденье. Начинается решение вопроса: кому двум сидеть, а кому третьему стоять? После долгой перебранки, капризничанья и попреков приходят к решению, что стоять должен горбач, как самый маленький.
Иона чувствует за своей спиной вертящееся тело и голосовую дрожь горбача. Он слышит обращенную к нему ругань, видит людей, и чувство одиночества начинает мало-помалу отлегать от груди. Горбач бранится до тех пор, пока не давится вычурным, шестиэтажным ругательством и не разражается кашлем. Длинные начинают говорить о какой-то Надежде Петровне. Иона оглядывается на них. Дождавшись короткой паузы, он оглядывается еще раз и бормочет...
— Все помрем… — вздыхает горбач, вытирая после кашля губы. — Ну, погоняй, погоняй! Господа, я решительно не могу дальше так ехать! Когда он нас довезет?
И что, оказывается, никто не заставлял тебя горбатить спину изо дня в день, не видя солнечного света, пока кто-то более разумный успешно совмещал зарабатывание денег с весёлым времяпровождением.
Я была бы счастлива вообще никогда в туман не возвращаться, и если работа здесь сократит эти походы хоть на сколько-нибудь, – я буду горбатить тут спину до изнеможения.
И что, оказывается, никто не заставлял тебя горбатить спину изо дня в день, не видя солнечного света, пока кто-то более разумный успешно совмещал зарабатывание денег с весёлым времяпровождением.
Я была бы счастлива вообще никогда в туман не возвращаться, и если работа здесь сократит эти походы хоть на сколько-нибудь, – я буду горбатить тут спину до изнеможения.
Из сезонных тружеников, которые полгода горбатили на малочисленных заводах и полгода пахали землю?