Неточные совпадения
Сначала, далеко впереди, где небо сходится
с землею, около курганчиков и ветряной мельницы, которая издали похожа на маленького человечка, размахивающего
руками, поползла по земле широкая ярко-желтая полоса; через минуту такая же полоса засветилась несколько ближе, поползла вправо и охватила холмы; что-то теплое коснулось Егорушкиной спины, полоса света, подкравшись сзади, шмыгнула через бричку и лошадей, понеслась навстречу другим полосам, и вдруг вся широкая степь сбросила
с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой.
Дениска несмело подошел к войлоку и выбрал себе пять крупных и желтых огурцов, так называемых «желтяков» (выбрать помельче и посвежее он посовестился), взял два печеных яйца, черных и
с трещинами, потом нерешительно, точно боясь, чтобы его не ударили по протянутой
руке, коснулся пальцем пирожка.
Проводив его глазами, Егорушка обнял колени
руками и склонил голову… Горячие лучи жгли ему затылок, шею и спину. Заунывная песня то замирала, то опять проносилась в стоячем, душном воздухе, ручей монотонно журчал, лошади жевали, а время тянулось бесконечно, точно и оно застыло и остановилось. Казалось, что
с утра прошло уже сто лет… Не хотел ли бог, чтобы Егорушка, бричка и лошади замерли в этом воздухе и, как холмы, окаменели бы и остались навеки на одном месте?
Едва бричка остановилась около крылечка
с навесом, как в доме послышались радостные голоса — один мужской, другой женский, — завизжала дверь на блоке, и около брички в одно мгновение выросла высокая тощая фигура, размахивавшая
руками и фалдами.
— Отлично. Значит, мы сейчас догоним обозы, а потом и к молокану. — Да бог
с вами, Иван Иваныч! — ужаснулся Мойсей Мойсеич, всплескивая
руками. — Куда вы на ночь поедете? Вы поужинайте на здоровьечко и переночуйте, а завтра, бог даст, утречком поедете и догоните кого надо!
Через минуту отворилась дверь, и в комнату
с большим подносом в
руках вошел Соломон.
— Да, хлопотно
с детьми, я вам скажу! — вздохнул Мойсей Мойсеич. — У меня у самого шесть человек. Одного учи, другого лечи, третьего на
руках носи, а когда вырастут, так еще больше хлопот. Не только таперичка, даже в Священном писании так было. Когда у Иакова были маленькие дети, он плакал, а когда они выросли, еще хуже стал плакать!
— Потеха! — сказал о. Христофор и махнул
рукой. — Приезжает ко мне в гости старший сын мой Гаврила. Он по медицинской части и служит в Черниговской губернии в земских докторах… Хорошо-с… Я ему и говорю: «Вот, говорю, одышка, то да се… Ты доктор, лечи отца!» Он сейчас меня раздел, постукал, послушал, разные там штуки… живот помял, потом и говорит: «Вам, папаша, надо, говорит, лечиться сжатым воздухом».
— А я ему и говорю: «Бог
с ним,
с этим сжатым воздухом!» — выговорил он сквозь смех и махнул обеими
руками. — Бог
с ним,
с этим сжатым воздухом!
Дядя
с мешком в
руках, готовый в путь, стоял возле дивана.
У порога дома Егорушка увидел новую, роскошную коляску и пару черных лошадей. На козлах сидел лакей в ливрее и
с длинным хлыстом в
руках. Провожать уезжающих вышел один только Соломон. Лицо его было напряжено от желания расхохотаться; он глядел так, как будто
с большим нетерпением ждал отъезда гостей, чтобы вволю посмеяться над ними.
Егорушка слез
с передка. Несколько
рук подхватило его, подняло высоко вверх, и он очутился на чем-то большом, мягком и слегка влажном от росы. Теперь ему казалось, что небо было близко к нему, а земля далеко.
Дальше через две подводы шел
с кнутом в
руке человек в длинном рыжем пальто, в картузе и сапогах
с опустившимися голенищами.
Деревянно шагавший человек
с подвязанным лицом быстро зашагал к убитой змее, взглянул на нее и всплеснул своими палкообразными
руками.
— Пятнадцать лет был в певчих, во всем Луганском заводе, может, ни у кого такого голоса не было, а как, чтоб его шут, выкупался в третьем году в Донце, так
с той поры ни одной ноты не могу взять чисто. Глотку застудил. А мне без голосу все равно, что работнику без
руки.
Он крепко держал Егорушку за ногу и уж поднял другую
руку, чтобы схватить его за шею, но Егорушка
с отвращением и со страхом, точно брезгуя и боясь, что силач его утопит, рванулся от него и проговорил...
За ними
с ведром в
руках, засучив рубаху под самые подмышки и держа ее зубами за подол, ходил Степка.
Недавно вернувшийся из церкви Емельян сидел рядом
с Пантелеем, помахивал
рукой и едва слышно напевал сиплым голоском: «Тебе поем…» Дымов бродил около лошадей.
Степка
с зазубренной ложкой в
руках занял свое место в дыму около котла и, задумчиво глядя на воду, стал дожидаться, пока покажется пена.
— На другой день, чуть свет, — продолжал Дымов, — купцы собрались в дорогу, а косари
с ними ввязались. «Пойдем, ваше степенство, вместе. Веселей, да и опаски меньше, потому здесь место глухое…» Купцы, чтоб образов не побить, шагом ехали, а косарям это на
руку…
Дымов подпер щеку
рукой и тихо запел какую-то жалостную песню. Константин сонно улыбнулся и подтянул ему тонким голоском. Попели они
с полминуты и затихли… Емельян встрепенулся, задвигал локтями и зашевелил пальцами.
Все отказались; тогда Емельян запел сам. Он замахал обеими
руками, закивал головой, открыл рот, но из горла его вырвалось одно только сиплое, беззвучное дыхание. Он пел
руками, головой, глазами и даже шишкой, пел страстно и
с болью, и чем сильнее напрягал грудь, чтобы вырвать у нее хоть одну ноту, тем беззвучнее становилось его дыхание…
Егорушка вошел в избу. Его встретила тощая, горбатая старуха
с острым подбородком. Она держала в
руках сальную свечку, щурилась и протяжно вздыхала.
Дрожа от холода и брезгливо пожимаясь, Егорушка стащил
с себя промокшее пальто, потом широко расставил
руки и ноги и долго не двигался. Каждое малейшее движение вызывало в нем неприятное ощущение мокроты и холода. Рукава и спина на рубахе были мокры, брюки прилипли к ногам,
с головы текло…
Тит на тонких ножках подошел к постели и замахал
руками, потом вырос до потолка и обратился в мельницу. Отец Христофор, не такой, каким он сидел в бричке, а в полном облачении и
с кропилом в
руке, прошелся вокруг мельницы, покропил ее святой водой, и она перестала махать. Егорушка, зная, что это бред, открыл глаза.
В его тяжелой голове путались мысли, во рту было сухо и противно от металлического вкуса. Он оглядел свою шляпу, поправил на ней павлинье перо и вспомнил, как ходил
с мамашей покупать эту шляпу. Сунул он
руку в карман и достал оттуда комок бурой, липкой замазки. Как эта замазка попала ему в карман? Он подумал, понюхал: пахнет медом. Ага, это еврейский пряник! Как он, бедный, размок!
Он помог Егорушке раздеться, дал ему подушку и укрыл его одеялом, а поверх одеяла пальто Ивана Иваныча, затем отошел на цыпочках и сел за стол. Егорушка закрыл глаза, и ему тотчас же стало казаться, что он не в номере, а на большой дороге около костра; Емельян махнул
рукой, а Дымов
с красными глазами лежал на животе и насмешливо глядел на Егорушку.
Егорушка поцеловал ему
руку и заплакал. Что-то в душе шепнуло ему, что уж он больше никогда не увидится
с этим стариком.
Неточные совпадения
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился. К старой тетке, // Четвертый год больной в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, // В очках, в изорванном кафтане, //
С чулком в
руке, седой калмык. // Встречает их в гостиной крик // Княжны, простертой на диване. // Старушки
с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным
с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная
рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он мне счастья дать».
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну
с ног до головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной и жеманной, // И что-то бледной и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя природе, // Дружатся
с ней, к себе ведут, // Целуют, нежно
руки жмут, // Взбивают кудри ей по моде // И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны дев.
Татьяна, милая Татьяна! //
С тобой теперь я слезы лью; // Ты в
руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу жизни узнаешь, // Ты пьешь волшебный яд желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой // Твой искуситель роковой.
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его //
С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на
руку щекой.