Неточные совпадения
Первый о чем-то сосредоточенно думал и встряхивал
головою, чтобы прогнать дремоту; на лице его привычная деловая сухость боролась
с благодушием человека, только что простившегося
с родней и хорошо выпившего; второй же влажными глазками удивленно глядел на мир божий и улыбался так широко, что, казалось, улыбка захватывала даже поля цилиндра; лицо его было красно и имело озябший вид.
Но вот, слава богу, навстречу едет воз со снопами. На самом верху лежит девка. Сонная, изморенная зноем, поднимает она
голову и глядит на встречных. Дениска зазевался на нее, гнедые протягивают морды к снопам, бричка, взвизгнув, целуется
с возом, и колючие колосья, как веником, проезжают по цилиндру о. Христофора.
Над его
головой на одном из больших неуклюжих камней стоял маленький мальчик в одной рубахе, пухлый,
с большим, оттопыренным животом и на тоненьких ножках, тот самый, который раньше стоял около бабы.
Проводив его глазами, Егорушка обнял колени руками и склонил
голову… Горячие лучи жгли ему затылок, шею и спину. Заунывная песня то замирала, то опять проносилась в стоячем, душном воздухе, ручей монотонно журчал, лошади жевали, а время тянулось бесконечно, точно и оно застыло и остановилось. Казалось, что
с утра прошло уже сто лет… Не хотел ли бог, чтобы Егорушка, бричка и лошади замерли в этом воздухе и, как холмы, окаменели бы и остались навеки на одном месте?
Егорушка поднял
голову и посоловевшими глазами поглядел вперед себя; лиловая даль, бывшая до сих пор неподвижною, закачалась и вместе
с небом понеслась куда-то еще дальше… Она потянула за собою бурую траву, осоку, и Егорушка понесся
с необычайною быстротою за убегавшею далью. Какая-то сила бесшумно влекла его куда-то, а за ним вдогонку неслись зной и томительная песня. Егорушка склонил
голову и закрыл глаза…
Несколько в стороне от него темнел жалкий вишневый садик
с плетнем, да под окнами, склонив свои тяжелые
головы, стояли спавшие подсолнечники.
Мойсей Мойсеич склонил
голову набок, согнул колени и выставил вперед ладони, точно обороняясь от ударов, и
с мучительно-сладкой улыбкой стал умолять...
Если б можно было, он
с наслаждением склонил бы
голову на стол, закрыл бы глаза, чтоб не видеть лампы и пальцев, двигавшихся над кучей, и позволил бы своим вялым, сонным мыслям еще больше запутаться.
Сальное одеяло зашевелилось, и из-под него показалась кудрявая детская
голова на очень тонкой шее; два черных глаза блеснули и
с любопытством уставились на Егорушку.
Егорушка встряхнул
головой и поглядел вокруг себя; мельком он увидел лицо Соломона и как раз в тот момент, когда оно было обращено к нему в три четверти и когда тень от его длинного носа пересекла всю левую щеку; презрительная улыбка, смешанная
с этою тенью, блестящие, насмешливые глаза, надменное выражение и вся его ощипанная фигурка, двоясь и мелькая в глазах Егорушки, делали его теперь похожим не на шута, а на что-то такое, что иногда снится, — вероятно, на нечистого духа.
Русый,
с кудрявой
головой, без шапки и
с расстегнутой на груди рубахой, Дымов казался красивым и необыкновенно сильным; в каждом его движении виден был озорник и силач, знающий себе цену.
А Егорушка уж всей душой ненавидел его русую
голову, чистое лицо и силу,
с отвращением и страхом слушал его смех и придумывал, какое бы бранное слово сказать ему в отместку.
От избытка достоинства шея его была напряжена и подбородок тянуло вверх
с такой силой, что
голова, казалось, каждую минуту готова была оторваться и полететь вверх.
— Да господи, а то как же? Без году неделя, как оженился, а она уехала… А? У, да бедовая, накажи меня бог! Там такая хорошая да славная, такая хохотунья да певунья, что просто чистый порох! При ней
голова ходором ходит, а без нее вот словно потерял что, как дурак по степу хожу.
С самого обеда хожу, хоть караул кричи.
Все отказались; тогда Емельян запел сам. Он замахал обеими руками, закивал
головой, открыл рот, но из горла его вырвалось одно только сиплое, беззвучное дыхание. Он пел руками,
головой, глазами и даже шишкой, пел страстно и
с болью, и чем сильнее напрягал грудь, чтобы вырвать у нее хоть одну ноту, тем беззвучнее становилось его дыхание…
Но вот наконец от хутора отделился верховой. Сильно накренившись набок и помахивая выше
головы нагайкой, точно джигитуя и желая удивить всех своей смелой ездой, он
с быстротою птицы полетел к обозу.
Вдруг над самой
головой его
с страшным, оглушительным треском разломалось небо; он нагнулся и притаил дыхание, ожидая, когда на его затылок и спину посыпятся обломки. Глаза его нечаянно открылись, и он увидел, как на его пальцах, мокрых рукавах струйках, бежавших
с рогожи, на тюке и внизу на земле вспыхнул и раз пять мигнул ослепительно-едкий свет. Раздался новый удар, такой же сильный и ужасный. Небо уже не гремело, не грохотало и издавало сухие, трескучие, похожие на треск сухого дерева, звуки.
Глаза опять нечаянно открылись, и Егорушка увидел новую опасность: за возом шли три громадных великана
с длинными пиками. Молния блеснула на остриях их пик и очень явственно осветила их фигуры. То были люди громадных размеров,
с закрытыми лицами, поникшими
головами и
с тяжелою поступью. Они казались печальными и унылыми, погруженными в раздумье. Быть может, шли они за обозом не для того, чтобы причинить вред, но все-таки в их близости было что-то ужасное.
В его тяжелой
голове путались мысли, во рту было сухо и противно от металлического вкуса. Он оглядел свою шляпу, поправил на ней павлинье перо и вспомнил, как ходил
с мамашей покупать эту шляпу. Сунул он руку в карман и достал оттуда комок бурой, липкой замазки. Как эта замазка попала ему в карман? Он подумал, понюхал: пахнет медом. Ага, это еврейский пряник! Как он, бедный, размок!
Неточные совпадения
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной //
С ключами старого Кремля; // Нет, не пошла Москва моя // К нему
с повинной
головою. // Не праздник, не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень он.
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну
с ног до
головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной и жеманной, // И что-то бледной и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя природе, // Дружатся
с ней, к себе ведут, // Целуют, нежно руки жмут, // Взбивают кудри ей по моде // И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны дев.
Онегин вновь часы считает, // Вновь не дождется дню конца. // Но десять бьет; он выезжает, // Он полетел, он у крыльца, // Он
с трепетом к княгине входит; // Татьяну он одну находит, // И вместе несколько минут // Они сидят. Слова нейдут // Из уст Онегина. Угрюмый, // Неловкий, он едва-едва // Ей отвечает.
Голова // Его полна упрямой думой. // Упрямо смотрит он: она // Сидит покойна и вольна.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как на больших похоронах; // Не видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И что же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах,
с собачьей мордой, // Другой
с петушьей
головой, // Здесь ведьма
с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла
с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
Мой бедный Ленский! изнывая, // Не долго плакала она. // Увы! невеста молодая // Своей печали неверна. // Другой увлек ее вниманье, // Другой успел ее страданье // Любовной лестью усыпить, // Улан умел ее пленить, // Улан любим ее душою… // И вот уж
с ним пред алтарем // Она стыдливо под венцом // Стоит
с поникшей
головою, //
С огнем в потупленных очах, //
С улыбкой легкой на устах.