Неточные совпадения
За оградой под вишнями день и ночь
спали Егорушкин отец и бабушка Зинаида Даниловна.
До своей смерти она была жива и носила с базара мягкие бублики, посыпанные маком, теперь же она
спит,
спит…
Она
падала на землю и, прозрачная, веселая, сверкающая на солнце и тихо ворча, точно воображая себя сильным и бурным потоком, быстро бежала куда-то влево.
— Я буду
спать, а ты поглядывай, чтобы у меня из-под головы этого мешка не вытащили.
Дядя и о. Христофор крепко
спали; сон их должен был продолжаться часа два-три, пока не отдохнут лошади…
Вдруг Дениска сделал очень серьезное лицо, какого он не делал, даже когда Кузьмичов распекал его или замахивался на него палкой; прислушиваясь, он тихо опустился на одно колено, и на лице его показалось выражение строгости и страха, какое бывает у людей, слышащих ересь. Он нацелился на одну точку глазами, медленно поднял вверх кисть руки, сложенную лодочкой, и вдруг
упал животом на землю и хлопнул лодочкой по траве.
— Отец Христофор, вставайте, пора! — заговорил он встревоженно. — Будет
спать, и так уж дело проспали! Дениска, запрягай!
По степи, вдоль и поперек, спотыкаясь и прыгая, побежали перекати-поле, а одно из них
попало в вихрь, завертелось, как птица, полетело к небу и, обратившись там в черную точку, исчезло из виду.
Живу со своей попадьей потихоньку, кушаю, пью да
сплю, на внучат радуюсь да богу молюсь, а больше мне ничего и не надо.
Выпив молча стаканов шесть, Кузьмичов расчистил перед собой на столе место, взял мешок, тот самый, который, когда он
спал под бричкой, лежал у него под головой, развязал на нем веревочку и потряс им. Из мешка посыпались на стол пачки кредитных бумажек.
Он был измучен тряской ездой на бричке, утомился и хотел
спать.
— Ах, деньги, деньги! — вздыхал о. Христофор, улыбаясь. — Горе с вами! Теперь мой Михайло небось
спит и видит, что я ему такую кучу привезу.
— Я еще не настолько дурак, чтобы равнять себя с Варламовым, — ответил Соломон, насмешливо оглядывая своих собеседников. — Варламов хоть и русский, но в душе он жид пархатый; вся жизнь у него в деньгах и в наживе, а я свои деньги
спалил в печке. Мне не нужны ни деньги, ни земля, ни овцы, и не нужно, чтоб меня боялись и снимали шапки, когда я еду. Значит, я умней вашего Варламова и больше похож на человека!
— Какой хорошенький мальчик! — сказала дама. — Чей это? Казимир Михайлович, посмотрите, какая прелесть! Боже мой, он
спит! Бутуз ты мой милый…
И дама крепко поцеловала Егорушку в обе щеки, и он улыбнулся и, думая, что
спит, закрыл глаза. Дверной блок завизжал, и послышались торопливые шаги: кто-то входил и выходил.
А то, бывало, едешь мимо балочки, где есть кусты, и слышишь, как птица, которую степняки зовут сплюком, кому-то кричит: «
Сплю!
сплю!
сплю!», а другая хохочет или заливается истерическим плачем — это сова.
Пальто и узелок, подброшенные снизу,
упали возле Егорушки. Он быстро, не желая ни о чем думать, положил под голову узелок, укрылся пальто и, протягивая ноги во всю длину, пожимаясь от росы, засмеялся от удовольствия.
«
Спать,
спать,
спать…» — думал он.
— Нету у меня голосу! — сказал он. — Чистая
напасть! Всю ночь и утро мерещится мне тройное «Господи, помилуй», что мы на венчании у Мариновского пели; сидит оно в голове и в глотке… так бы, кажется, и спел, а не могу! Нету голосу!
Обоз расположился в стороне от деревни на берегу реки. Солнце жгло по-вчерашнему, воздух был неподвижен и уныл. На берегу стояло несколько верб, но тень от них
падала не на землю, а на воду, где пропадала даром, в тени же под возами было душно и скучно. Вода, голубая оттого, что в ней отражалось небо, страстно манила к себе.
В жаркий день, когда некуда деваться от зноя и духоты, плеск воды и громкое дыхание купающегося человека действуют на слух, как хорошая музыка. Дымов и Кирюха, глядя на Степку, быстро разделись и, один за другим, с громким смехом и предвкушая наслаждение,
попадали в воду. И тихая, скромная речка огласилась фырканьем, плеском и криком. Кирюха кашлял, смеялся и кричал так, как будто его хотели утопить, а Дымов гонялся за ним и старался схватить его за ногу.
Описав в воздухе дугу, он
упал в воду, глубоко погрузился, но дна не достал; какая-то сила, холодная и приятная на ощупь, подхватила его и понесла обратно наверх.
Емельян голый стоял по колена в воде у самого берега, держался одной рукой за траву, чтобы не
упасть, а другою гладил себя по телу.
Скоро вернулся Степка с бреднем. Дымов и Кирюха от долгого пребывания в воде стали лиловыми и охрипли, но за рыбную ловлю принялись с охотой. Сначала они пошли по глубокому месту, вдоль камыша; тут Дымову было по шею, а малорослому Кирюхе с головой; последний захлебывался и пускал пузыри, а Дымов, натыкаясь на колючие корни,
падал и путался в бредне, оба барахтались и шумели, и из их рыбной ловли выходила одна шалость.
Егорушка думал о бабушке, которая
спит теперь на кладбище под вишневыми деревьями; он вспомнил, как она лежала в гробу с медными пятаками на глазах, как потом ее прикрыли крышкой и опустили в могилу; припомнился ему и глухой стук комков земли о крышку…
Марья-то выскочила на улицу, да вспомнила, что дети в избе
спят, побежала назад и сгорела с детками…
Все посмотрели на крест, и опять наступила тишина. Откуда-то, вероятно из балочки, донесся грустный крик птицы: «
Сплю!
сплю!
сплю!..»
Так вот, братцы, помолился я богу, чтоб, значит,
спать, и пошел походить по двору.
Кажись, и хозяева давно
спать положились, и акромя меня с купцом других постояльцев не было…
Ну, значит, мы в шайку
попали, к разбойникам.
Мы, говорю, в разбойничье гнездо
попали».
Хозяева, муж и жена, народ как будто хороший, ласковый, работники тоже словно бы ничего, а только, братцы, не могу
спать, чует мое сердце!
Стало слышно, как под ногами шедшего шуршала трава и потрескивал бурьян, но за светом костра никого не было видно. Наконец раздались шаги вблизи, кто-то кашлянул; мигавший свет точно расступился, с глаз
спала завеса, и подводчики вдруг увидели перед собой человека.
Попав из потемок в световой круг, он остановился как вкопанный и с полминуты глядел на подводчиков так, как будто хотел сказать: «Поглядите, какая у меня улыбка!» Потом он шагнул к костру, улыбнулся еще светлее и сказал...
— Молодая баба дома
спит, а он по степу шатается, — засмеялся Кирюха. — Чудак!
Не
сплю, не ем, в голове мысли и такой дурман, что не приведи господи!
Боже мой! Егорушка быстро вскочил, стал на колени и поглядел на белую фуражку. В малорослом сером человечке, обутом в большие сапоги, сидящем на некрасивой лошаденке и разговаривающем с мужиками в такое время, когда все порядочные люди
спят, трудно было узнать таинственного, неуловимого Варламова, которого все ищут, который всегда «кружится» и имеет денег гораздо больше, чем графиня Драницкая.
— Ничего, хороший человек… — говорил Пантелей, глядя на хутора. — Дай бог здоровья, славный господин… Варламов-то, Семен Александрыч… На таких людях, брат, земля держится. Это верно… Петухи еще не поют, а он уж на ногах… Другой бы
спал или дома с гостями тары-бары-растабары, а он целый день по степу… Кружится… Этот уж не упустит дела… Не-ет! Это молодчина…
Ответа не последовало. Но вот наконец ветер в последний раз рванул рогожу и убежал куда-то. Послышался ровный, спокойный шум. Большая холодная капля
упала на колено Егорушки, другая поползла по руке. Он заметил, что колени его не прикрыты, и хотел было поправить рогожу, но в это время что-то посыпалось и застучало по дороге, потом по оглоблям, по тюку. Это был дождь. Он и рогожа как будто поняли друг друга, заговорили о чем-то быстро, весело и препротивно, как две сороки.
«Трах! тах! тах!» — понеслось над его головой,
упало под воз и разорвалось — «ррра!».
— Егоргий, да ты
спишь, что ли? — крикнул внизу Пантелей. — Слезай! Оглох, дурачок!..
Расставя широко ноги, Егорушка подошел к столу и сел на скамью около чьей-то головы. Голова задвигалась, пустила носом струю воздуха, пожевала и успокоилась. От головы вдоль скамьи тянулся бугор, покрытый овчинным тулупом. Это
спала какая-то баба.
— Бабушка, — сказал Егорушка, — я
спать хочу.
— Ложись, батюшка, ложись… — вздохнула старуха, зевая. — Господи Иисусе Христе! Сама и
сплю, и слышу, как будто кто стучит. Проснулась, гляжу, а это грозу бог послал. Свечечку бы засветить, да не нашла.
— Гроза-то не унимается, — бормотала она. — Как бы, не ровен час, чего не
спалило. Наши-то в степу ночуют… Ложись, батюшка,
спи… Христос с тобой, внучек… Дыню-то я убирать не стану, может, вставши, покушаешь.
Пантелей ушел на смену и потом опять вернулся, а Егорушка все еще не
спал и дрожал всем телом. Что-то давило ему голову и грудь, угнетало его, и он не знал, что это: шепот ли стариков или тяжелый запах овчины? От съеденных арбуза и дыни во рту был неприятный, металлический вкус. К тому же еще кусались блохи.
—
Спи, внучек,
спи… — вздохнула старуха.
— Вот что, ты раздевайся и ложись
спать, — сказал о. Христофор, — тебе выспаться надо.
— Ломоносов, ты
спишь? Встань-ка! Я тебя маслом с уксусом смажу. Оно хорошо, ты только бога призывай.
На пути попадались навстречу извозчичьи пролетки, но такую слабость, как езда на извозчиках, дядя позволял себе только в исключительных случаях и по большим праздникам. Он и Егорушка долго шли по мощеным улицам, потом шли по улицам, где были одни только тротуары, а мостовых не было, и в конце концов
попали на такие улицы, где не было ни мостовых, ни тротуаров. Когда ноги и язык довели их до Малой Нижней улицы, оба они были красны и, сняв шляпы, вытирали пот.