Дождь почему-то долго не начинался. Егорушка в надежде, что туча,
быть может, уходит мимо, выглянул из рогожи. Было страшно темно. Егорушка не увидел ни Пантелея, ни тюка, ни себя; покосился он туда, где была недавно луна, но там чернела такая же тьма, как и на возу. А молнии в потемках казались белее и ослепительнее, так что глазам было больно.
Глаза опять нечаянно открылись, и Егорушка увидел новую опасность: за возом шли три громадных великана с длинными пиками. Молния блеснула на остриях их пик и очень явственно осветила их фигуры. То были люди громадных размеров, с закрытыми лицами, поникшими головами и с тяжелою поступью. Они казались печальными и унылыми, погруженными в раздумье.
Быть может, шли они за обозом не для того, чтобы причинить вред, но все-таки в их близости было что-то ужасное.
Неточные совпадения
— Кому наука в пользу, а у кого только ум путается. Сестра — женщина непонимающая, норовит все по-благородному и хочет, чтоб из Егорки ученый вышел, а того не понимает, что я и при своих занятиях
мог бы Егорку навек осчастливить. Я это к тому вам объясняю, что ежели все пойдут в ученые да в благородные, тогда некому
будет торговать и хлеб сеять. Все с голоду поумирают.
Фанатик своего дела, Кузьмичов всегда, даже во сне и за молитвой в церкви, когда
пели «Иже херувимы», думал о своих делах, ни на минуту не
мог забыть о них, и теперь, вероятно, ему снились тюки с шерстью, подводы, цены, Варламов…
И теперь, судя по его лицу, ему снились, должно
быть, преосвященный Христофор, латинский диспут, его попадья, пышки со сметаной и все такое, что не
могло сниться Кузьмичову.
— Ваш Михайло Тимофеич человек непонимающий, — говорил вполголоса Кузьмичов, — не за свое дело берется, а вы понимаете и
можете рассудить. Отдали бы вы мне, как я говорил, вашу шерсть и ехали бы себе назад, а я б вам, так и
быть уж, дал бы по полтиннику поверх своей цены, да и то только из уважения…
Очень
может быть, что этот старик не
был ни строг, ни задумчив, но его красные веки и длинный, острый нос придавали его лицу строгое, сухое выражение, какое бывает у людей, привыкших думать всегда о серьезном и в одиночку.
— Нету у меня голосу! — сказал он. — Чистая напасть! Всю ночь и утро мерещится мне тройное «Господи, помилуй», что мы на венчании у Мариновского
пели; сидит оно в голове и в глотке… так бы, кажется, и
спел, а не
могу! Нету голосу!
— Пятнадцать лет
был в певчих, во всем Луганском заводе,
может, ни у кого такого голоса не
было, а как, чтоб его шут, выкупался в третьем году в Донце, так с той поры ни одной ноты не
могу взять чисто. Глотку застудил. А мне без голосу все равно, что работнику без руки.
Копаясь в жидком, осклизлом иле, он нащупал что-то острое и противное,
может быть, и в самом деле рака, но в это время кто-то схватил его за ногу и потащил наверх.
От каши пахло рыбной сыростью, то и дело среди пшена попадалась рыбья чешуя; раков нельзя
было зацепить ложкой, и обедавшие доставали их из котла прямо руками; особенно не стеснялся в этом отношении Вася, который
мочил в каше не только руки, но и рукава.
Все
может быть, но странно одно, что теперь и во всю дорогу он, когда приходилось рассказывать, отдавал явное предпочтение вымыслам и никогда не говорил о том, что
было пережито.
И в следующую за тем ночь подводчики делали привал и варили кашу. На этот раз с самого начала во всем чувствовалась какая-то неопределенная тоска.
Было душно; все много
пили и никак не
могли утолить жажду. Луна взошла сильно багровая и хмурая, точно больная; звезды тоже хмурились, мгла
была гуще, даль мутнее. Природа как будто что-то предчувствовала и томилась.
— Певчий… — не унимался озорник, презрительно усмехаясь. — Этак всякий
может петь. Сиди себе в церкви на паперти, да и
пой: «Подайте милостыньки Христа ради!» Эх, вы!
После этого надо
было бы бежать к обозу, а он никак не
мог сдвинуться с места и продолжал...
Она, вероятно, ожидала, что Иван Иваныч тоже удивится и воскликнет: «Да не
может быть!!», но тот очень покойно спросил...
Неточные совпадения
Деревня, где скучал Евгений, //
Была прелестный уголок; // Там друг невинных наслаждений // Благословить бы небо
мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Как рано
мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть
мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте:
может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Но за неимением военного поприща, на котором бы,
может быть, он
был честным человеком, он пакостил и гадил.