Неточные совпадения
Теснясь и выглядывая друг из-за друга, эти холмы сливаются в возвышенность, которая тянется вправо от дороги
до самого горизонта и исчезает в лиловой дали; едешь-едешь и никак
не разберешь, где она начинается и где кончается…
Но вот промелькнула и пшеница. Опять тянется выжженная равнина, загорелые холмы, знойное небо, опять носится над землею коршун. Вдали по-прежнему машет крыльями мельница, и все еще она похожа на маленького человечка, размахивающего руками. Надоело глядеть на нее, и кажется, что
до нее никогда
не доедешь, что она бежит от брички.
Увидел он то же самое, что видел и
до полудня: равнину, холмы, небо, лиловую даль; только холмы стояли поближе да
не было мельницы, которая осталась далеко назади.
Машинально Егорушка подставил рот под струйку, бежавшую из трубочки; во рту его стало холодно, и запахло болиголовом; пил он сначала с охотой, потом через силу и
до тех пор, пока острый холод изо рта
не побежал по всему телу и пока вода
не полилась по сорочке.
Больше мальчики
не сказали друг другу ни слова. Помолчав еще немного и
не отрывая глаз от Егорушки, таинственный Тит задрал вверх одну ногу, нащупал пяткой точку опоры и взобрался на камень; отсюда он, пятясь назад и глядя в упор на Егорушку, точно боясь, чтобы тот
не ударил его сзади, поднялся на следующий камень и так поднимался
до тех пор, пока совсем
не исчез за верхушкой бугра.
Через минуту бричка тронулась в путь. Точно она ехала назад, а
не дальше, путники видели то же самое, что и
до полудня. Холмы все еще тонули в лиловой дали, и
не было видно их конца; мелькал бурьян, булыжник, проносились сжатые полосы, и все те же грачи да коршун, солидно взмахивающий крыльями, летали над степью. Воздух все больше застывал от зноя и тишины, покорная природа цепенела в молчании… Ни ветра, ни бодрого, свежего звука, ни облачка.
А вот, встревоженный вихрем и
не понимая, в чем дело, из травы вылетел коростель. Он летел за ветром, а
не против, как все птицы; от этого его перья взъерошились, весь он раздулся
до величины курицы и имел очень сердитый, внушительный вид. Одни только грачи, состарившиеся в степи и привыкшие к степным переполохам, покойно носились над травой или же равнодушно, ни на что
не обращая внимания, долбили своими толстыми клювами черствую землю.
— Максим Николаич, барин из-под Славяносербска, в прошлом годе тоже повез своего парнишку в учение.
Не знаю, как он там в рассуждении наук, а парнишка ничего, хороший… Дай бог здоровья, славные господа. Да, тоже вот повез в ученье… В Славяносербском нету такого заведения, чтоб, стало быть,
до науки доводить. Нету… А город ничего, хороший… Школа обыкновенная, для простого звания есть, а чтоб насчет большого ученья, таких нету…. Нету, это верно. Тебя как звать?
И нет того прохожего, который
не помянул бы одинокой души и
не оглядывался бы на могилу
до тех пор, пока она
не останется далеко позади и
не покроется мглою…
— Да, — продолжал он, зевая. — Все ничего было, а как только купцы доехали
до этого места, косари и давай чистить их косами. Сын, молодец был, выхватил у одного косу и тоже давай чистить… Ну, конечно, те одолели, потому их человек восемь было. Изрезали купцов так, что живого места на теле
не осталось; кончили свое дело и стащили с дороги обоих, отца на одну сторону, а сына на другую. Супротив этого креста на той стороне еще другой крест есть… Цел ли —
не знаю… Отсюда
не видать.
Теперь Егорушка все принимал за чистую монету и верил каждому слову, впоследствии же ему казалось странным, что человек, изъездивший на своем веку всю Россию, видевший и знавший многое, человек, у которого сгорели жена и дети, обесценивал свою богатую жизнь
до того, что всякий раз, сидя у костра, или молчал, или же говорил о том, чего
не было.
Константин неуклюже высвободил из-под себя ноги, растянулся на земле и подпер голову кулаками, потом поднялся и опять сел. Все теперь отлично понимали, что это был влюбленный и счастливый человек, счастливый
до тоски; его улыбка, глаза и каждое движение выражали томительное счастье. Он
не находил себе места и
не знал, какую принять позу и что делать, чтобы
не изнемогать от изобилия приятных мыслей. Излив перед чужими людьми свою душу, он наконец уселся покойно и, глядя на огонь, задумался.
Чернота на небе раскрыла рот и дыхнула белым огнем; тотчас же опять загремел гром; едва он умолк, как молния блеснула так широко, что Егорушка сквозь щели рогожи увидел вдруг всю большую дорогу
до самой дали, всех подводчиков и даже Кирюхину жилетку. Черные лохмотья слева уже поднимались кверху, и одно из них, грубое, неуклюжее, похожее на лапу с пальцами, тянулось к луне. Егорушка решил закрыть крепко глаза,
не обращать внимания и ждать, когда все кончится.
Он открыл глаза, чтобы поглядеть, тут ли подводчики. Молния сверкнула в двух местах и осветила дорогу
до самой дали, весь обоз и всех подводчиков. По дороге текли ручейки и прыгали пузыри. Пантелей шагал около воза, его высокая шляпа и плечи были покрыты небольшой рогожей; фигура
не выражала ни страха, ни беспокойства, как будто он оглох от грома и ослеп от молнии.
Но дед
не слышал. Далее шел Емельян. Этот был покрыт большой рогожей с головы
до ног и имел теперь форму треугольника. Вася, ничем
не покрытый, шагал так же деревянно, как всегда, высоко поднимая ноги и
не сгибая колен. При блеске молнии казалось, что обоз
не двигался и подводчики застыли, что у Васи онемела поднятая нога…
Тит на тонких ножках подошел к постели и замахал руками, потом вырос
до потолка и обратился в мельницу. Отец Христофор,
не такой, каким он сидел в бричке, а в полном облачении и с кропилом в руке, прошелся вокруг мельницы, покропил ее святой водой, и она перестала махать. Егорушка, зная, что это бред, открыл глаза.
Егорушка вспомнил, что еще много времени осталось
до утра, в тоске припал лбом к спинке дивана и уж
не старался отделаться от туманных угнетающих грез.
Отец Христофор разговорился и, что называется, вошел во вкус; он
не окончил бы
до обеда, но отворилась дверь, и пошел Иван Иваныч. Дядя торопливо поздоровался, сел за стол и стал быстро глотать чай.
На пути попадались навстречу извозчичьи пролетки, но такую слабость, как езда на извозчиках, дядя позволял себе только в исключительных случаях и по большим праздникам. Он и Егорушка долго шли по мощеным улицам, потом шли по улицам, где были одни только тротуары, а мостовых
не было, и в конце концов попали на такие улицы, где
не было ни мостовых, ни тротуаров. Когда ноги и язык довели их
до Малой Нижней улицы, оба они были красны и, сняв шляпы, вытирали пот.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли
до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем //
До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула
до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б
до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил,
не допив
до дна // Бокала полного вина, // Кто
не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.