Неточные совпадения
В бричке сидело двое N-ских обывателей: N-ский купец Иван Иваныч Кузьмичов, бритый, в очках и в соломенной шляпе, больше похожий на чиновника, чем на купца, и
другой — отец Христофор Сирийский, настоятель N-ской Николаевской церкви, маленький длинноволосый старичок, в сером парусиновом кафтане, в широкополом цилиндре и в шитом, цветном поясе.
Теснясь и выглядывая
друг из-за
друга, эти холмы сливаются в возвышенность, которая тянется вправо от дороги до самого горизонта и исчезает в лиловой дали; едешь-едешь и никак не разберешь, где она начинается и где кончается…
Сначала, далеко впереди, где небо сходится с землею, около курганчиков и ветряной мельницы, которая издали похожа на маленького человечка, размахивающего руками, поползла по земле широкая ярко-желтая полоса; через минуту такая же полоса засветилась несколько ближе, поползла вправо и охватила холмы; что-то теплое коснулось Егорушкиной спины, полоса света, подкравшись сзади, шмыгнула через бричку и лошадей, понеслась навстречу
другим полосам, и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой.
Как душно и уныло! Бричка бежит, а Егорушка видит все одно и то же — небо, равнину, холмы… Музыка в траве приутихла. Старички улетели, куропаток не видно. Над поблекшей травой, от нечего делать, носятся грачи; все они похожи
друг на
друга и делают степь еще более однообразной.
Старик чебан, оборванный и босой, в теплой шапке, с грязным мешком у бедра и с крючком на длинной палке — совсем ветхозаветная фигура — унял собак и, снявши шапку, подошел к бричке. Точно такая же ветхозаветная фигура стояла, не шевелясь, на
другом краю отары и равнодушно глядела на проезжих.
— Варламовская! — повторил чебан, стоявший на
другом краю отары.
Бричка покатила дальше, и чебаны со своими злыми собаками остались позади. Егорушка нехотя глядел вперед на лиловую даль, и ему уже начинало казаться, что мельница, машущая крыльями, приближается. Она становилась все больше и больше, совсем выросла, и уж можно было отчетливо разглядеть ее два крыла. Одно крыло было старое, заплатанное,
другое только недавно сделано из нового дерева и лоснилось на солнце.
Егорушка услышал тихое, очень ласковое журчанье и почувствовал, что к его лицу прохладным бархатом прикоснулся какой-то
другой воздух.
Недалеко от холма маленькая речка расползалась в лужицу; горячие лучи и раскаленная почва, жадно выпивая ее, отнимали у нее силу, но немножко далее она, вероятно, сливалась с
другой такою же речонкой, потому что шагах в ста от холма по ее течению зеленела густая, пышная осока, из которой, когда подъезжала бричка, с криком вылетело три бекаса.
Разоблачившись, о. Христофор и Кузьмичов легли в тень под бричкой, лицом
друг к
другу, и закрыли глаза.
Из-за скалистого холма, где тек ручей, возвышался
другой, поглаже и пошире; на нем лепился небольшой поселок из пяти-шести дворов.
Целую четверть часа о. Христофор стоял неподвижно лицом к востоку и шевелил губами, а Кузьмичов почти с ненавистью глядел на него и нетерпеливо пожимал плечами. Особенно его сердило, когда о. Христофор после каждой «славы» втягивал в себя воздух, быстро крестился и намеренно громко, чтоб
другие крестились, говорил трижды...
За ним понеслось
другое, потом третье, и Егорушка видел, как два перекати-поле столкнулись в голубой вышине и вцепились
друг в
друга, как на поединке.
Едва бричка остановилась около крылечка с навесом, как в доме послышались радостные голоса — один мужской,
другой женский, — завизжала дверь на блоке, и около брички в одно мгновение выросла высокая тощая фигура, размахивавшая руками и фалдами.
Этот стол был почти одинок, так как в большой комнате, кроме него, широкого дивана с дырявой клеенкой да трех стульев, не было никакой
другой мебели.
Впрочем, на одной стене в серой деревянной раме висели какие-то правила с двуглавым орлом, а на
другой, в такой же раме, какая-то гравюра с надписью: «Равнодушие человеков».
— Одна партия проехала нынче утречком, а
другая, Иван Иваныч, отдыхала тут в обед и перед вечером уехала.
— Некогда, некогда… Извините, Мойсей Мойсеич, в
другой раз как-нибудь, а теперь не время. Посидим четверть часика и поедем, а переночевать и у молокана можно.
Мойсей Мойсеич принес из
другой комнаты табурет и сел на некотором расстоянии от стола.
— Да, хлопотно с детьми, я вам скажу! — вздохнул Мойсей Мойсеич. — У меня у самого шесть человек. Одного учи,
другого лечи, третьего на руках носи, а когда вырастут, так еще больше хлопот. Не только таперичка, даже в Священном писании так было. Когда у Иакова были маленькие дети, он плакал, а когда они выросли, еще хуже стал плакать!
В
другое время такая масса денег, быть может, поразила бы Егорушку и вызвала его на размышления о том, сколько на эту кучу можно купить бубликов, бабок, маковников; теперь же он глядел на нее безучастно и чувствовал только противный запах гнилых яблок и керосина, шедший от кучи.
Одна половина комнатки была занята большою постелью, покрытой сальным стеганым одеялом, а
другая комодом и горами всевозможного тряпья, начиная с жестко накрахмаленных юбок и кончая детскими штанишками и помочами.
Пока они совещались, из-под сального одеяла выглянула
другая кудрявая головка на тонкой шее, за ней третья, потом четвертая…
Отец Христофор и Кузьмичов переглянулись. Ни тот, ни
другой не поняли Соломона. Кузьмичов строго и сухо поглядел на него и спросил...
— Вы ничего не понимаете! — грубо оборвал его Соломон. — Я вам говорю одно, а вы
другое…
А то, бывало, едешь мимо балочки, где есть кусты, и слышишь, как птица, которую степняки зовут сплюком, кому-то кричит: «Сплю! сплю! сплю!», а
другая хохочет или заливается истерическим плачем — это сова.
Широкие тени ходят по равнине, как облака по небу, а в непонятной дали, если долго всматриваться в нее, высятся и громоздятся
друг на
друга туманные, причудливые образы…
Заскрипел самый передний воз, за ним
другой, третий… Егорушка почувствовал, как воз, на котором он лежал, покачнулся и тоже заскрипел. Обоз тронулся. Егорушка покрепче взялся рукой за веревку, которою был перевязан тюк, еще засмеялся от удовольствия, поправил в кармане пряник и стал засыпать так, как он обыкновенно засыпал у себя дома в постели…
— Учиться? Ага… Ну, помогай царица небесная. Так. Ум хорошо, а два лучше. Одному человеку бог один ум дает, а
другому два ума, а иному и три… Иному три, это верно… Один ум, с каким мать родила,
другой от учения, а третий от хорошей жизни. Так вот, братуша, хорошо, ежели у которого человека три ума. Тому не то что жить, и помирать легче. Помирать-то… А помрем все как есть.
Один из подводчиков, шедших далеко впереди, рванулся с места, побежал в сторону и стал хлестать кнутом по земле. Это был рослый, широкоплечий мужчина лет тридцати, русый, кудрявый и, по-видимому, очень сильный и здоровый. Судя по движениям его плеч и кнута, по жадности, которую выражала его поза, он бил что-то живое. К нему подбежал
другой подводчик, низенький и коренастый, с черной окладистой бородой, одетый в жилетку и рубаху навыпуск. Этот разразился басистым, кашляющим смехом и закричал...
Стоило ему только вглядеться вдаль, чтобы увидеть лисицу, зайца, дрохву или
другое какое-нибудь животное, держащее себя подальше от людей.
Благодаря такой остроте зрения, кроме мира, который видели все, у Васи был еще
другой мир, свой собственный, никому не доступный и, вероятно, очень хороший, потому что, когда он глядел и восхищался, трудно было не завидовать ему.
В жаркий день, когда некуда деваться от зноя и духоты, плеск воды и громкое дыхание купающегося человека действуют на слух, как хорошая музыка. Дымов и Кирюха, глядя на Степку, быстро разделись и, один за
другим, с громким смехом и предвкушая наслаждение, попадали в воду. И тихая, скромная речка огласилась фырканьем, плеском и криком. Кирюха кашлял, смеялся и кричал так, как будто его хотели утопить, а Дымов гонялся за ним и старался схватить его за ногу.
Другой берег густо порос камышом, золотился на солнце, и камышовые цветы красивыми кистями наклонились к воде.
Он крепко держал Егорушку за ногу и уж поднял
другую руку, чтобы схватить его за шею, но Егорушка с отвращением и со страхом, точно брезгуя и боясь, что силач его утопит, рванулся от него и проговорил...
Емельян голый стоял по колена в воде у самого берега, держался одной рукой за траву, чтобы не упасть, а
другою гладил себя по телу.
От камыша они шли к
другому берегу, тащили там бредень, потом с разочарованным видом, высоко поднимая колена, шли обратно к камышу.
— Уже полное! — кричал он, тяжело дыша. — Давайте
другое!
Лавка состояла из двух просторных, плохо освещенных половин: в одной продавались красный товар и бакалея, а в
другой стояли бочки с дегтем и висели на потолке хомуты; из той,
другой, шел вкусный запах кожи и дегтя.
Потом поднял
другую бровь, подумал и ответил...
Из этого разговора Егорушка понял, что у всех его новых знакомых, несмотря на разницу лет и характеров, было одно общее, делавшее их похожими
друг на
друга: все они были люди с прекрасным прошлым и с очень нехорошим настоящим; о своем прошлом они, все до одного, говорили с восторгом, к настоящему же относились почти с презрением.
Егорушка лежал на спине и, заложив руки под голову, глядел вверх на небо. Он видел, как зажглась вечерняя заря, как потом она угасала; ангелы-хранители, застилая горизонт своими золотыми крыльями, располагались на ночлег; день прошел благополучно, наступила тихая, благополучная ночь, и они могли спокойно сидеть у себя дома на небе… Видел Егорушка, как мало-помалу темнело небо и опускалась на землю мгла, как засветились одна за
другой звезды.
На
другой день одни только косточки нашли.
Егорушка, когда еще не горел костер и можно было видеть далеко, заметил, что точно такой же старый покосившийся крест стоял на
другой стороне большой дороги.
— На
другой день, чуть свет, — продолжал Дымов, — купцы собрались в дорогу, а косари с ними ввязались. «Пойдем, ваше степенство, вместе. Веселей, да и опаски меньше, потому здесь место глухое…» Купцы, чтоб образов не побить, шагом ехали, а косарям это на руку…
— Да, — продолжал он, зевая. — Все ничего было, а как только купцы доехали до этого места, косари и давай чистить их косами. Сын, молодец был, выхватил у одного косу и тоже давай чистить… Ну, конечно, те одолели, потому их человек восемь было. Изрезали купцов так, что живого места на теле не осталось; кончили свое дело и стащили с дороги обоих, отца на одну сторону, а сына на
другую. Супротив этого креста на той стороне еще
другой крест есть… Цел ли — не знаю… Отсюда не видать.
Кажись, и хозяева давно спать положились, и акромя меня с купцом
других постояльцев не было…
— Ехал я в
другой раз тоже с купцом… — продолжал Пантелей по-прежнему вполголоса и не мигая глазами.
Слышал ли он эти рассказы от кого-нибудь
другого, или сам сочинил их в далеком прошлом и потом, когда память ослабела, перемешал пережитое с вымыслом и перестал уметь отличать одно от
другого?
Константин махнул рукой и покрутил головою; он хотел продолжать думать, но радость, которою светилось лицо его, мешала ему. Он, точно ему неудобно было сидеть, принял
другую позу, засмеялся и опять махнул рукой. Совестно было выдавать чужим людям свои приятные мысли, но в то же время неудержимо хотелось поделиться радостью.