Неточные совпадения
Кроме только что описанных двух и кучера Дениски, неутомимо стегавшего по паре шустрых гнедых лошадок,
в бричке находился еще один пассажир — мальчик
лет девяти, с темным от загара и мокрым от слез лицом.
Проводив его глазами, Егорушка обнял колени руками и склонил голову… Горячие лучи жгли ему затылок, шею и спину. Заунывная песня то замирала, то опять проносилась
в стоячем, душном воздухе, ручей монотонно журчал, лошади жевали, а время тянулось бесконечно, точно и оно застыло и остановилось. Казалось, что с утра прошло уже сто
лет… Не хотел ли бог, чтобы Егорушка, бричка и лошади замерли
в этом воздухе и, как холмы, окаменели бы и остались навеки на одном месте?
Дениске было уже около двадцати
лет, служил он
в кучерах и собирался жениться, но не перестал еще быть маленьким.
— Соломон, отчего же ты этим
летом не приезжал к нам
в N. на ярмарку жидов представлять?
Года два назад, что отлично помнил и Егорушка, Соломон
в N. на ярмарке,
в одном из балаганов, рассказывал сцены из еврейского быта и пользовался большим успехом. Напоминание об этом не произвело на Соломона никакого впечатления. Ничего не ответив, он вышел и немного погодя вернулся с самоваром.
— Да, вздумал вот на старости
лет… — сказал о. Христофор и засмеялся. — Записался, брат, из попов
в купцы. Теперь бы дома сидеть да богу молиться, а я скачу, аки фараон на колеснице… Суета!
— А-ох! — вздохнула еврейка и подняла вверх глаза. — Бедная маменьке, бедная маменьке! Как же она будет скучать и плакать! Через
год мы тоже повезем
в ученье своего Наума! Ох!
— Да и здорово же обирает ее этот Казимир Михайлыч!
В третьем
годе, когда я у нее, помните, шерсть покупал, он на одной моей покупке тысячи три нажил.
— Максим Николаич, барин из-под Славяносербска,
в прошлом
годе тоже повез своего парнишку
в учение. Не знаю, как он там
в рассуждении наук, а парнишка ничего, хороший… Дай бог здоровья, славные господа. Да, тоже вот повез
в ученье…
В Славяносербском нету такого заведения, чтоб, стало быть, до науки доводить. Нету… А город ничего, хороший… Школа обыкновенная, для простого звания есть, а чтоб насчет большого ученья, таких нету…. Нету, это верно. Тебя как звать?
Один из подводчиков, шедших далеко впереди, рванулся с места, побежал
в сторону и стал хлестать кнутом по земле. Это был рослый, широкоплечий мужчина
лет тридцати, русый, кудрявый и, по-видимому, очень сильный и здоровый. Судя по движениям его плеч и кнута, по жадности, которую выражала его поза, он бил что-то живое. К нему подбежал другой подводчик, низенький и коренастый, с черной окладистой бородой, одетый
в жилетку и рубаху навыпуск. Этот разразился басистым, кашляющим смехом и закричал...
— Пятнадцать
лет был
в певчих, во всем Луганском заводе, может, ни у кого такого голоса не было, а как, чтоб его шут, выкупался
в третьем
году в Донце, так с той поры ни одной ноты не могу взять чисто. Глотку застудил. А мне без голосу все равно, что работнику без руки.
Лавочник поднял брови, вышел из-за прилавка и всыпал
в карман Егорушки на копейку подсолнухов, причем мерой служила пустая помадная баночка. Егорушке не хотелось уходить. Он долго рассматривал ящики с пряниками, подумал и спросил, указывая на мелкие вяземские пряники, на которых от давности
лет выступила ржавчина...
Дымов, сын зажиточного мужика, жил
в свое удовольствие, гулял и не знал горя, но едва ему минуло двадцать
лет, как строгий, крутой отец, желая приучить его к делу и боясь, чтобы он дома не избаловался, стал посылать его
в извоз, как бобыля-работника.
Звезды, глядящие с неба уже тысячи
лет, само непонятное небо и мгла, равнодушные к короткой жизни человека, когда остаешься с ними с глазу на глаз и стараешься постигнуть их смысл, гнетут душу своим молчанием; приходит на мысль то одиночество, которое ждет каждого из нас
в могиле, и сущность жизни представляется отчаянной, ужасной…
Она молодая, красивая, с порохом, а я старый, скоро тридцать
годов будет, да и красив очень, борода окладистая — гвоздем, лицо чистое — все
в шишках.
Ну, три
года промаялся и уж так порешил: будь ты трижды анафема, пойду
в город и
в извозчики…
— Гляжу, она с парубками около речки, — продолжал он. — Взяло меня зло… Отозвал я ее
в сторонку и, может, с целый час ей разные слова… Полюбила! Три
года не любила, а за слова полюбила!
— Да нешто Настасья Петровна теперь
в своем доме живет? — спросила она. — Господи, уж
годов восемь, как она дочку выдала и дом свой зятю отказала! Там теперь зять живет.
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. //
В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к
летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; // Для первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и
в самом деле // Без элегических затей // Весна моих промчалась дней // (Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать
лет?
Но, шумом бала утомленный, // И утро
в полночь обратя, // Спокойно спит
в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный,
в цвете лучших
лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду
в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная
Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил //
Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого
года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.