Неточные совпадения
Есть люди, об уме которых можно верно судить по их голосу и смеху. Чернобородый принадлежал именно к таким счастливцам:
в его голосе и смехе чувствовалась непроходимая глупость. Кончив хлестать, русый
Дымов поднял кнутом с земли и со смехом швырнул к подводам что-то похожее на веревку.
Дымов в это время увидел Егорушку, который слез с воза и шел к колодцу; он громко засмеялся и крикнул...
Русый, с кудрявой головой, без шапки и с расстегнутой на груди рубахой,
Дымов казался красивым и необыкновенно сильным;
в каждом его движении виден был озорник и силач, знающий себе цену.
В жаркий день, когда некуда деваться от зноя и духоты, плеск воды и громкое дыхание купающегося человека действуют на слух, как хорошая музыка.
Дымов и Кирюха, глядя на Степку, быстро разделись и, один за другим, с громким смехом и предвкушая наслаждение, попадали
в воду. И тихая, скромная речка огласилась фырканьем, плеском и криком. Кирюха кашлял, смеялся и кричал так, как будто его хотели утопить, а
Дымов гонялся за ним и старался схватить его за ногу.
А
Дымов, как ни
в чем не бывало, уже не замечал Егорушки, а плыл к Кирюхе и кричал...
Скоро вернулся Степка с бреднем.
Дымов и Кирюха от долгого пребывания
в воде стали лиловыми и охрипли, но за рыбную ловлю принялись с охотой. Сначала они пошли по глубокому месту, вдоль камыша; тут Дымову было по шею, а малорослому Кирюхе с головой; последний захлебывался и пускал пузыри, а
Дымов, натыкаясь на колючие корни, падал и путался
в бредне, оба барахтались и шумели, и из их рыбной ловли выходила одна шалость.
Видно было, как, вытащив бредень,
Дымов, Кирюха и Степка всякий раз долго копались
в иле, что-то клали
в ведро, что-то выбрасывали; изредка что-нибудь попавшее
в бредень они брали с рук на руки, рассматривали с любопытством, потом тоже бросали…
Дымов, сын зажиточного мужика, жил
в свое удовольствие, гулял и не знал горя, но едва ему минуло двадцать лет, как строгий, крутой отец, желая приучить его к делу и боясь, чтобы он дома не избаловался, стал посылать его
в извоз, как бобыля-работника.
Наступило молчание. Кирюха затрещал сухой травой, смял ее
в ком и сунул под котел. Огонь ярче вспыхнул; Степку обдало черным
дымом, и
в потемках по дороге около возов пробежала тень от креста.
— Да, убили… — сказал нехотя
Дымов. — Купцы, отец с сыном, ехали образа продавать. Остановились тут недалече
в постоялом дворе, что теперь Игнат Фомин держит. Старик выпил лишнее и стал хвалиться, что у него с собой денег много. Купцы, известно, народ хвастливый, не дай бог… Не утерпит, чтоб не показать себя перед нашим братом
в лучшем виде. А
в ту пору на постоялом дворе косари ночевали. Ну, услыхали это они, как купец хвастает, и взяли себе во внимание.
— На другой день, чуть свет, — продолжал
Дымов, — купцы собрались
в дорогу, а косари с ними ввязались. «Пойдем, ваше степенство, вместе. Веселей, да и опаски меньше, потому здесь место глухое…» Купцы, чтоб образов не побить, шагом ехали, а косарям это на руку…
— Кто же это
в окошко стучал? — спросил
Дымов.
Дымов выхватил из рук Емельяна ложку и швырнул ее далеко
в сторону. Кирюха, Вася и Степка вскочили и побежали искать ее, а Емельян умоляюще и вопросительно уставился на Пантелея. Лицо его вдруг стало маленьким, поморщилось, заморгало, и бывший певчий заплакал, как ребенок.
— Тоже, скажи пожалуйста! — усмехнулся
Дымов. — Свиненок всякий, еще на губах молоко не обсохло,
в указчики лезет. А ежели за ухо?
Перед тем как трогаться
в путь,
Дымов подошел к Пантелею и спросил тихо...
Он помог Егорушке раздеться, дал ему подушку и укрыл его одеялом, а поверх одеяла пальто Ивана Иваныча, затем отошел на цыпочках и сел за стол. Егорушка закрыл глаза, и ему тотчас же стало казаться, что он не
в номере, а на большой дороге около костра; Емельян махнул рукой, а
Дымов с красными глазами лежал на животе и насмешливо глядел на Егорушку.
Егорушка почувствовал, что с этими людьми для него исчезло навсегда, как
дым, все то, что до сих пор было пережито; он опустился
в изнеможении на лавочку и горькими слезами приветствовал новую, неведомую жизнь, которая теперь начиналась для него…
Неточные совпадения
Что ж мой Онегин? Полусонный //
В постелю с бала едет он: // А Петербург неугомонный // Уж барабаном пробужден. // Встает купец, идет разносчик, // На биржу тянется извозчик, // С кувшином охтенка спешит, // Под ней снег утренний хрустит. // Проснулся утра шум приятный. // Открыты ставни; трубный
дым // Столбом восходит голубым, // И хлебник, немец аккуратный, //
В бумажном колпаке, не раз // Уж отворял свой васисдас.
Огонь потух; едва золою // Подернут уголь золотой; // Едва заметною струею // Виется пар, и теплотой // Камин чуть дышит.
Дым из трубок //
В трубу уходит. Светлый кубок // Еще шипит среди стола. // Вечерняя находит мгла… // (Люблю я дружеские враки // И дружеский бокал вина // Порою той, что названа // Пора меж волка и собаки, // А почему, не вижу я.) // Теперь беседуют друзья:
И
в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей сердце громче говорит. // Она его не будет видеть; // Она должна
в нем ненавидеть // Убийцу брата своего; // Поэт погиб… но уж его // Никто не помнит, уж другому // Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, // Как
дым по небу голубому, // О нем два сердца, может быть, // Еще грустят… На что грустить?..
Промозглый сырой чулан с запахом сапогов и онуч гарнизонных солдат, некрашеный стол, два скверных стула, с железною решеткой окно, дряхлая печь, сквозь щели которой шел
дым и не давало тепла, — вот обиталище, где помещен был наш <герой>, уже было начинавший вкушать сладость жизни и привлекать внимание соотечественников
в тонком новом фраке наваринского пламени и
дыма.
— Ваше сиятельство! не сойду с места, покуда не получу милости! — говорил <Чичиков>, не выпуская сапог князя и проехавшись, вместе с ногой, по полу
в фраке наваринского пламени и
дыма.