Неточные совпадения
Ежедневный опыт мог бы убедить жену, что расходы не становятся меньше оттого, что мы часто говорим
о них, но жена моя не признает опыта и аккуратно каждое утро рассказывает и
о нашем офицере, и
о том, что хлеб, слава богу, стал дешевле, а сахар подорожал на две копейки — и
все это таким тоном, как будто сообщает мне новость.
Он может рассказать
о необыкновенных мудрецах, знавших
всё,
о замечательных тружениках, не спавших по неделям,
о многочисленных мучениках и жертвах науки; добро торжествует у него над злом, слабый всегда побеждает сильного, мудрый глупого, скромный гордого, молодой старого…
В нашем обществе
все сведения
о мире ученых исчерпываются анекдотами
о необыкновенной рассеянности старых профессоров и двумя-тремя остротами, которые приписываются то Груберу, то мне, то Бабухину. Для образованного общества этого мало. Если бы оно любило науку, ученых и студентов так, как Николай, то его литература давно бы уже имела целые эпопеи, сказания и жития, каких, к сожалению, она не имеет теперь.
Мне отлично известно, что проживу я еще не больше полугода; казалось бы, теперь меня должны бы больше
всего занимать вопросы
о загробных потемках и
о тех видениях, которые посетят мой могильный сон.
Когда ранее она объявила мне, что идет в актрисы, и потом писала мне про свою любовь, когда ею периодически овладевал дух расточительности и мне то и дело приходилось, по ее требованию, высылать ей то тысячу, то две рублей, когда она писала мне
о своем намерении умереть и потом
о смерти ребенка, то всякий раз я терялся, и
все мое участие в ее судьбе выражалось только в том, что я много думал и писал длинные, скучные письма, которых я мог бы совсем не писать.
Он не играет и не поет, но имеет какое-то отношение и к музыке и к пению, продает где-то чьи-то рояли, бывает часто в консерватории, знаком со
всеми знаменитостями и распоряжается на концертах; судит он
о музыке с большим авторитетом, и, я заметил, с ним охотно
все соглашаются.
После обеда я иду к себе в кабинет и закуриваю там свою трубочку, единственную за
весь день, уцелевшую от давно бывшей скверной привычки дымить от утра до ночи. Когда я курю, ко мне входит жена и садится, чтобы поговорить со мной. Так же, как и утром, я заранее знаю,
о чем у нас будет разговор.
— Когда речь идет
о счастье дочери, надо отбросить
все личное.
Всю свою жизнь я старался только
о том, чтобы мое общество было выносимо для семьи, студентов, товарищей, для прислуги.
— А вы думаете, мне весело говорить
о них? Я была бы рада совсем их не знать. Слушайтесь же меня, мой дорогой: бросьте
все и уезжайте. Поезжайте за границу. Чем скорее, тем лучше.
Все эти разговоры об измельчании производят на меня всякий раз такое впечатление, как будто я нечаянно подслушал нехороший разговор
о своей дочери. Мне обидно, что обвинения огульны и строятся на таких давно избитых общих местах, таких жупелах, как измельчание, отсутствие идеалов или ссылка на прекрасное прошлое. Всякое обвинение, даже если оно высказывается в дамском обществе, должно быть формулировано с возможною определенностью, иначе оно не обвинение, а пустое злословие, недостойное порядочных людей.
Я думаю
о себе самом,
о жене, Лизе, Гнеккере,
о студентах, вообще
о людях; думаю нехорошо, мелко, хитрю перед самим собою, и в это время мое миросозерцание может быть выражено словами, которые знаменитый Аракчеев сказал в одном из своих интимных писем: «
Все хорошее в свете не может быть без дурного, и всегда более худого, чем хорошего».
Сидит он у меня обыкновенно около стола, скромный, чистенький, рассудительный, не решаясь положить ногу на ногу или облокотиться
о стол; и
все время он тихим, ровным голоском, гладко и книжно рассказывает мне разные, по его мнению, очень интересные и пикантные новости, вычитанные им из журналов и книжек.
Я в состоянии в продолжение
всего обеда мечтать
о том, как Гнеккер окажется авантюристом, как Лиза и жена поймут свою ошибку и как я буду дразнить их, — и подобные нелепые мечты в то время, когда одною ногой я стою уже в могиле!
— Кстати еще одна просьба. Я знаю, ты рассердишься, но моя обязанность предупредить тебя… Извини, Николай Степаныч, но
все наши знакомые и соседи стали уж поговаривать
о том, что ты очень часто бываешь у Кати. Она умная, образованная, я не спорю, с ней приятно провести время, но в твои годы и с твоим общественным положением как-то, знаешь, странно находить удовольствие в ее обществе… К тому же у нее такая репутация, что…
Теперь
о Кате. Она бывает у меня каждый день перед вечером, и этого, конечно, не могут не заметить ни соседи, ни знакомые. Она приезжает на минутку и увозит меня с собой кататься. У нее своя лошадь и новенький шарабан, купленный этим летом. Вообще живет она на широкую ногу: наняла дорогую дачу-особняк с большим садом и перевезла в нее
всю свою городскую обстановку, имеет двух горничных, кучера… Часто я спрашиваю ее...
В коридоре часы бьют час, потом два, потом три… Последние месяцы моей жизни, пока я жду смерти, кажутся мне гораздо длиннее
всей моей жизни. И никогда раньше я не умел так мириться с медленностию времени, как теперь. Прежде, бывало, когда ждешь на вокзале поезда или сидишь на экзамене, четверть часа кажутся вечностью, теперь же я могу
всю ночь сидеть неподвижно на кровати и совершенно равнодушно думать
о том, что завтра будет такая же длинная, бесцветная ночь, и послезавтра…
Допустим, что я знаменит тысячу раз, что я герой, которым гордится моя родина; во
всех газетах пишут бюллетени
о моей болезни, по почте идут уже ко мне сочувственные адреса от товарищей, учеников и публики, но
все это не помешает мне умереть на чужой кровати, в тоске, в совершенном одиночестве…
Опять ложусь я в постель и начинаю придумывать, какими бы занять себя мыслями.
О чем думать? Кажется,
все уж передумано и ничего нет такого, что было бы теперь способно возбудить мою мысль.
Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во
всех моих суждениях
о науке, театре, литературе, учениках и во
всех картинках, которые рисует мое воображение, даже самый искусный аналитик не найдет того, что называется общей идеей или богом живого человека.
Неточные совпадения
Хлестаков. Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «
О ты, что в горести напрасно на бога ропщешь, человек!..» Ну и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это
все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю мою любовь, которая от вашего взгляда… (Придвигая стул.)
Городничий. Ах, боже мой, вы
всё с своими глупыми расспросами! не дадите ни слова поговорить
о деле. Ну что, друг, как твой барин?.. строг? любит этак распекать или нет?
Марья Антоновна. Право, маменька,
все смотрел. И как начал говорить
о литературе, то взглянул на меня, и потом, когда рассказывал, как играл в вист с посланниками, и тогда посмотрел на меня.
О! я шутить не люблю. Я им
всем задал острастку. Меня сам государственный совет боится. Да что в самом деле? Я такой! я не посмотрю ни на кого… я говорю
всем: «Я сам себя знаю, сам». Я везде, везде. Во дворец всякий день езжу. Меня завтра же произведут сейчас в фельдмарш… (Поскальзывается и чуть-чуть не шлепается на пол, но с почтением поддерживается чиновниками.)
Аммос Федорович (дрожа
всем телом).Никак нет-с. (В сторону.)
О боже, вот уж я и под судом! и тележку подвезли схватить меня!