Неточные совпадения
Заговорил же я
о лице и волосах Орлова потому только, что в его наружности было нечто,
о чем стоит упомянуть, а именно: когда Орлов брался за газету или книгу, какая бы она ни была, или же встречался с людьми, кто бы они ни были, то глаза его начинали иронически улыбаться и
все лицо принимало выражение легкой, незлой насмешки.
Все стали говорить
о неутомимости Кукушкина в любовных делах, как он неотразим для женщин и опасен для мужей и как на том свете черти будут поджаривать его на угольях за беспутную жизнь. Он молчал и щурил глаза и, когда называли знакомых дам, грозил мизинцем — нельзя-де выдавать чужих тайн. Орлов вдруг посмотрел на часы.
— Я вовсе не в дурном настроении, — говорила она по-французски. — Но я теперь стала соображать, и мне
все понятно. Я могу назвать вам день и даже час, когда она украла у меня часы. А кошелек? Тут не может быть никаких сомнений.
О! — засмеялась она, принимая от меня кофе. — Теперь я понимаю, отчего я так часто теряю свои платки и перчатки. Как хочешь, завтра я отпущу эту сороку на волю и пошлю Степана за своею Софьей. Та не воровка, и у нее не такой… отталкивающий вид.
— Будем говорить
о нашей жизни,
о будущем… — сказала мечтательно Зинаида Федоровна. — Я
все строю планы жизни,
все строю — и мне так хорошо! Жорж, я начну с вопроса: когда вы оставите вашу службу?..
Видно было, что он не спал
всю ночь, вероятно, играл в карты и много пил. Зинаида Федоровна уложила его в постель, и
все мы потом до самого вечера ходили на цыпочках. Обед прошел вполне благополучно, но когда ушли в кабинет пить кофе, началось объяснение. Зинаида Федоровна заговорила
о чем-то быстро, вполголоса, она говорила по-французски, и речь ее журчала, как ручей, потом послышался громкий вздох Орлова и его голос.
— Ради бога, ради
всего святого, не говорите вы
о том, что уже известно
всем и каждому! И что за несчастная способность у наших умных, мыслящих дам говорить с глубокомысленным видом и с азартом
о том, что давно уже набило оскомину даже гимназистам. Ах, если бы вы исключили из нашей супружеской программы
все эти серьезные вопросы! Как бы одолжили!
Он кончил писать и встал. У меня еще оставалось время. Я торопил себя и сжимал кулаки, стараясь выдавить из своей души хотя каплю прежней ненависти; я вспоминал, каким страстным, упрямым и неутомимым врагом я был еще так недавно… Но трудно зажечь спичку
о рыхлый камень. Старое грустное лицо и холодный блеск звезд вызывали во мне только мелкие, дешевые и ненужные мысли
о бренности
всего земного,
о скорой смерти…
Разве холодные, скабрезные анекдоты, лошадиный смех,
все ваши бесчисленные теории
о сущности, неопределенных требованиях к браку,
о десяти су, которые платит женщине французский рабочий, ваши вечные ссылки на бабью логику, лживость, слабость и проч., — разве
все это не похоже на желание во что бы то ни стало пригнуть женщину низко к грязи, чтобы она и ваши отношения к ней стояли на одном уровне?
Когда мы сели в пролетку и накрылись верхом, она, дрожа
всем телом, торопливо заговорила
о том, как она мне благодарна.
— Что же я теперь? — говорила Зинаида Федоровна голосом, сиплым от холода и сырости. — Куда мне идти, что делать? Грузин сказал: ступайте в монастырь.
О, я пошла бы! Переменила бы одежду, свое лицо, имя, мысли…
все,
все и спряталась бы навеки. Но меня не пустят в монастырь. Я беременна.
Я отдал бабе корзинку. Дверь заперли, но
все еще слышались рыдания и крик: «Нина!» Я сел в пролетку и приказал извозчику ехать не спеша к Невскому. Нужно было подумать и
о своем ночлеге.
Когда я, например, думаю
о прошлом,
о своей тогдашней жизни… ну,
о людях вообще, то
все это сливается у меня в одно — в образ моей мачехи.
—
О чем вы? — спросил я; она отняла одну руку от лица и махнула мне, чтоб я вышел. — Ну,
о чем вы? — повторил я и в первый раз за
все время нашего знакомства поцеловал у нее руку.
Со мной она никогда не говорила
о своей беременности, и однажды, когда я заикнулся
о том, что ей не мешало бы посоветоваться с доктором, она
вся покраснела и не сказала ни слова.
— Так-с. А у меня
все по-старому, никаких особенных перемен, — живо заговорил он, заметив, что я оглядываю кабинет. — Отец, как вы знаете, в отставке и уже на покое, я
все там же. Пекарского помните? Он
все такой же. Грузин в прошлом году умер от дифтерита. Ну-с, Кукушкин жив и частенько вспоминает
о вас. Кстати, — продолжал Орлов, застенчиво опуская глаза, — когда Кукушкин узнал, кто вы, то стал везде рассказывать, что вы будто учинили на него нападение, хотели его убить, и он едва спасся.
Покой был известного рода, ибо гостиница была тоже известного рода, то есть именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устраивается сосед, молчаливый и спокойный человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся знать
о всех подробностях проезжающего.
Он молился
о всех благодетелях своих (так он называл тех, которые принимали его), в том числе о матушке, о нас, молился о себе, просил, чтобы бог простил ему его тяжкие грехи, твердил: «Боже, прости врагам моим!» — кряхтя поднимался и, повторяя еще и еще те же слова, припадал к земле и опять поднимался, несмотря на тяжесть вериг, которые издавали сухой резкий звук, ударяясь о землю.
Неточные совпадения
Хлестаков. Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «
О ты, что в горести напрасно на бога ропщешь, человек!..» Ну и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это
все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю мою любовь, которая от вашего взгляда… (Придвигая стул.)
Городничий. Ах, боже мой, вы
всё с своими глупыми расспросами! не дадите ни слова поговорить
о деле. Ну что, друг, как твой барин?.. строг? любит этак распекать или нет?
Марья Антоновна. Право, маменька,
все смотрел. И как начал говорить
о литературе, то взглянул на меня, и потом, когда рассказывал, как играл в вист с посланниками, и тогда посмотрел на меня.
О! я шутить не люблю. Я им
всем задал острастку. Меня сам государственный совет боится. Да что в самом деле? Я такой! я не посмотрю ни на кого… я говорю
всем: «Я сам себя знаю, сам». Я везде, везде. Во дворец всякий день езжу. Меня завтра же произведут сейчас в фельдмарш… (Поскальзывается и чуть-чуть не шлепается на пол, но с почтением поддерживается чиновниками.)
Аммос Федорович (дрожа
всем телом).Никак нет-с. (В сторону.)
О боже, вот уж я и под судом! и тележку подвезли схватить меня!