— Никуда, никуда нельзя. Слабы мы, дорогой… Был я равнодушен, бодро и здраво рассуждал, а стоило только жизни грубо прикоснуться ко мне, как я пал духом… прострация… Слабы мы, дрянные мы… И вы тоже, дорогой мой. Вы умны, благородны, с молоком матери всосали благие порывы, но едва вступили в жизнь, как утомились и заболели… Слабы, слабы!
Я не видал здесь пьяных чиновников, не видал, как берут двугривенники за справку, а что-то мне казалось, что под этими плотно пригнанными фраками и тщательно вычесанными волосами живет такая дрянная, черная, мелкая, завистливая и трусливая душонка, что мой столоначальник в Вятке казался мне больше человеком, чем они.
Павлин. Одно место у них. Просто срам, сударь! В городе-то стыдятся; так возьмут ружье, будто за охотой, да на Раззорихе, в трактире и проклажаются. И трактиришко-то самый что ни есть дрянной, уж можете судить, — в деревне, на большой дороге заведение, на вывеске: «Вот он!» написано. Уж так-то не хорошо, что и сказать нельзя. Дня по два там кантуют, ссоры заводят — и что им там за компания! Барышня уж послали буфетчика Власа, велели их домой привезти.
Я тоже спокойно ел, не опасаясь, что дрянная девчонка выкинет что-либо ещё, резерв у неё и так был крохотный, а после этой демонстрации умений вообще стал почти незаметен.
Я тоже спокойно ел, не опасаясь, что дрянная девчонка выкинет что-либо ещё, резерв у неё и так был крохотный, а после этой демонстрации умений вообще стал почти незаметен.
Я запретила ходить тебе в школу, а ты, мало того, ещё и мешаешь моему мальчику, неблагодарный дрянной мальчишка.
До твоего дрянного дня рождения она хотела встречаться со мной, ясно?