Затем следует Вторая Падь, в которой шесть дворов. Тут у одного зажиточного старика крестьянина из ссыльных живет в сожительницах старуха, девушка Ульяна. Когда-то, очень давно, она убила
своего ребенка и зарыла его в землю, на суде же говорила, что ребенка она не убила, а закопала его живым, — этак, думала, скорей оправдают; суд приговорил ее на 20 лет. Рассказывая мне об этом, Ульяна горько плакала, потом вытерла глаза и спросила: «Капустки кисленькой не купите ли?»
Неточные совпадения
Самый даровитый сподвижник Невельского, Н. К. Бошняк, открывший Императорскую гавань, когда ему было еще только 20 лет, «мечтатель и
дитя», — так называет его один из сослуживцев, — рассказывает в
своих записках: «На транспорте „Байкал“ мы все вместе перешли в Аян и там пересели на слабый барк „Шелехов“.
В юртах каторжные жили со
своими женами и
детьми.
Допустим, что хозяева со
своими женами и
детьми, как ирландцы, питаются одним картофелем и что им хватает его на круглый год; но что едят те 241 поселенцев и 358 каторжных обоего пола, которые проживают в избах в качестве сожителей, сожительниц, жильцов и работников?
По этим варварским помещениям и их обстановке, где девушки 15 и 16 лет вынуждены спать рядом с каторжниками, читатель может судить, каким неуважением и презрением окружены здесь женщины и
дети, добровольно последовавшие на каторгу за
своими мужьями и отцами, как здесь мало дорожат ими и как мало думают о сельскохозяйственной колонии.
На берегу нас встретили гиляки, их жены,
дети и куцые собаки, но уж того удивления, какое возбудил здесь когда-то
своим прибытием покойный Поляков, мы не наблюдали.
Когда усковцы со
своими семьями собрались около надзирательской, где мы пили чай, и когда женщины и
дети, как более любопытные, вышли вперед, то толпа стала походить на цыганский табор.
Когда Микрюков отправился в
свою половину, где спали его жена и
дети, я вышел на улицу. Была очень тихая, звездная ночь. Стучал сторож, где-то вблизи журчал ручей. Я долго стоял и смотрел то на небо, то на избы, и мне казалось каким-то чудом, что я нахожусь за десять тысяч верст от дому, где-то в Палеве, в этом конце света, где не помнят дней недели, да и едва ли нужно помнить, так как здесь решительно всё равно — среда сегодня или четверг…
Но опять-таки, вероятно, за отсутствием уверенности в
своем праве, эта борьба с русскими была нерешительна до смешного, и японцы держали себя, как
дети.
Г-н Сузуки не скрывал
своего восторга и оглядывал орден со всех сторон блестящими глазами, как
ребенок игрушку; на его «красивом и мужественном» лице я читал борьбу; ему хотелось поскорее побежать к себе и показать орден
своей молоденькой жене (он недавно женился), и в то же время вежливость требовала, чтобы он оставался с гостями.
[Только одного я встретил, который выразил желание остаться на Сахалине навсегда: это несчастный человек, черниговский хуторянин, пришедший за изнасилование родной дочери; он не любит родины, потому что оставил там дурную память о себе, и не пишет писем
своим, теперь уже взрослым,
детям, чтобы не напоминать им о себе; не едет же на материк потому, что лета не позволяют.]
Если он состоит в сожительстве с ссыльною женщиной и имеет от нее
детей, то билет на отлучку выдается ему только в том случае, если он обеспечит
своим имуществом дальнейшее существование
своей сожительницы и незаконно прижитых с нею
детей (приказ № 92, 1889 г.).
«Устава о ссыльных», мужья-евреи не могут следовать в ссылку за
своими осужденными женами, и последним предоставляется брать с собой лишь грудных
детей, и то не иначе, как с согласия мужей.]
Описывая положение жен ссыльнокаторжных и их
детей, повинных только в том, что судьба поставила их в родство с преступниками, Власов говорит в
своем отчете, что это «едва ли не самая мрачная сторона всей нашей депортационной системы».
Первых меньше почти в три раза; в большинстве они прибыли на остров уже в тех возрастах, когда
дети сознают: они помнят и любят родину; вторые же, сахалинские уроженцы, никогда не видели ничего лучше Сахалина и должны тяготеть к нему, как к
своей настоящей родине.
Несмотря на
свою непорочность, они больше всего на свете любят порочную мать и разбойника отца, и если ссыльного, отвыкшего в тюрьме от ласки, трогает ласковость собаки, то какую цену должна иметь для него любовь
ребенка!
Неточные совпадения
Задумчивость, ее подруга // От самых колыбельных дней, // Теченье сельского досуга // Мечтами украшала ей. // Ее изнеженные пальцы // Не знали игл; склонясь на пяльцы, // Узором шелковым она // Не оживляла полотна. // Охоты властвовать примета, // С послушной куклою
дитя // Приготовляется шутя // К приличию, закону света, // И важно повторяет ей // Уроки маменьки
своей.
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный
своим соседом, //
Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает //
Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора,
дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —
А может быть и то: поэта // Обыкновенный ждал удел. // Прошли бы юношества лета: // В нем пыл души бы охладел. // Во многом он бы изменился, // Расстался б с музами, женился, // В деревне, счастлив и рогат, // Носил бы стеганый халат; // Узнал бы жизнь на самом деле, // Подагру б в сорок лет имел, // Пил, ел, скучал, толстел, хирел. // И наконец в
своей постеле // Скончался б посреди
детей, // Плаксивых баб и лекарей.
С
своей супругою дородной // Приехал толстый Пустяков; // Гвоздин, хозяин превосходный, // Владелец нищих мужиков; // Скотинины, чета седая, // С
детьми всех возрастов, считая // От тридцати до двух годов; // Уездный франтик Петушков, // Мой брат двоюродный, Буянов, // В пуху, в картузе с козырьком // (Как вам, конечно, он знаком), // И отставной советник Флянов, // Тяжелый сплетник, старый плут, // Обжора, взяточник и шут.