Неточные совпадения
В длинные зимние ночи он пишет либеральные повести, но при случае любит дать понять, что он коллежский регистратор и занимает должность Х класса; когда одна баба,
придя к нему по делу, назвала его господином Д., то он обиделся и сердито крикнул ей: «Я тебе
не господин Д., а ваше благородие!» По пути к берегу я расспрашивал его насчет сахалинской жизни, как и что, а он зловеще вздыхал и говорил: «А вот вы увидите!» Солнце стояло уже высоко.
Она девушкой
пришла сюда с матерью за отцом-каторжным, который до сих пор еще
не отбыл своего срока; теперь она замужем за крестьянином из ссыльных, мрачным стариком, которого я мельком видел, проходя по двору; он был болен чем-то, лежал на дворе под навесом и кряхтел.
Или
придешь к знакомому и,
не заставши дома, сядешь писать ему записку, а сзади в это время стоит и ждет его слуга — каторжный с ножом, которым он только что чистил в кухне картофель.
Один корреспондент пишет, что вначале он трусил чуть
не каждого куста, а при встречах на дороге и тропинках с арестантом ощупывал под пальто револьвер, потом успокоился,
придя к заключению, что «каторга в общем — стадо баранов, трусливых, ленивых, полуголодных и заискивающих». Чтобы думать, что русские арестанты
не убивают и
не грабят встречного только из трусости и лени, надо быть очень плохого мнения о человеке вообще или
не знать человека.
Для меня было особенно важно получать верные ответы от тех, которые
пришли сюда в шестидесятых и семидесятых годах; мне хотелось
не пропустить ни одного из них, что, по всей вероятности,
не удалось мне.
Он
не может сидеть без работы ни одной минуты и находит ее всюду, куда бы ни
пришел.
Чем выше поднимаешься, тем свободнее дышится; море раскидывается перед глазами,
приходят мало-помалу мысли, ничего общего
не имеющее ни с тюрьмой, ни с каторгой, ни с ссыльною колонией, и тут только сознаешь, как скучно и трудно живется внизу.
Не знаю, за что его
прислали на Сахалин, да и
не спрашивал я об этом; когда человек, которого еще так недавно звали отцом Иоанном и батюшкой и которому целовали руку, стоит перед вами навытяжку, в жалком поношенном пиджаке, то думаешь
не о преступлении.
У спутников моих было с собою сухое платье для перемены, и они,
придя в надзирательскую, поспешили переодеться, у меня же с собою ничего
не было, хотя я промок буквально насквозь.
В «Истории Сибири» И. Фишера говорится, что известный Поярков
приходил к гилякам, которые тогда «ни под какою чужою властью
не состояли».
Быков
прислали осенью 1869 г. в Кусуннай, но изнуренных, полуживых, и в Кусуннае вовсе
не было заготовлено сена, и из 41 околело за зиму 25 быков.
[Этот опыт касается одного только Сахалина, между тем Д. Г. Тальберг, в своем очерке «Ссылка на Сахалин» («Вестник Европы», 1879 г., V), придает ему общее значение и, говоря по поводу его вообще о нашей неспособности к колонизации,
приходит даже к такому выводу: «
Не пора ли нам отказаться от всяких колонизационных попыток на Востоке?» В своем примечании к статье проф.
В одной корреспонденции («Голос», 1876 г., № 16) я прочел, будто бы депутация от айно
приходила в Корсаковский пост и просила дать работы или по крайней мере семян для разводки картофеля и научить их возделывать под картофель землю; в работе будто бы было отказано, и семена картофеля обещали
прислать, но обещания
не исполнили, и айно, бедствуя, продолжали переселяться на Матсмай.
Крузенштерн
пришел от них в совершенный восторг; перечислив их прекрасные душевные качества, он заключает: «Такие подлинно редкие качества, коими обязаны они
не возвышенному образованию, но одной только природе, возбудили во мне то чувствование, что я народ сей почитаю лучшим из всех прочих, которые доныне мне известны».
Мне рассказывали, что когда одна женщина во Владимировке
не захотела идти в сожительницы и заявила, что она
пришла сюда на каторгу, чтобы работать, а
не для чего-нибудь другого, то ее слова будто бы привели всех в недоумение.
— Нехорошо, что женщин
присылают сюда из России
не весной, а осенью, — говорил мне один чиновник. — Зимою бабе нечего делать, она
не помощница мужику, а только лишний рот. Потому-то хорошие хозяева берут их осенью неохотно.
Говорят, что вещи эти пропиваются и проигрываются отцами, что лучше бы вместо гармоники
прислали хлеба и т. д., но подобные замечания
не должны смущать великодушных людей.
Носило по волнам и мотало чуть ли
не двое суток, и сам г. Белый, каторжный-рулевой и солдат, случайно находившийся на вельботе, решили, что им
пришел конец.
Белый,
придя к смотрителю маяка, поглядел на себя в зеркало, то заметил на голове седину, которой раньше
не было; солдат уснул, и его никак
не могли разбудить в продолжение 40 часов.]
Другие же поражают своим малодушием и унылым видом, ропщут, плачут,
приходят в отчаяние и клянутся, что они
не виновны.
Одна старушка, каторжная, бывшая некоторое время моею прислугой, восторгалась моими чемоданами, книгами, одеялом, и потому только, что всё это
не сахалинское, а из нашей стороны; когда ко мне
приходили в гости священники, она
не шла под благословение и смотрела на них с усмешкой, потому что на Сахалине
не могут быть настоящие священники.
— Н… нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел и больше
не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
Неточные совпадения
Пришла, рассыпалась; клоками // Повисла на суках дубов; // Легла волнистыми коврами // Среди полей, вокруг холмов; // Брега с недвижною рекою // Сравняла пухлой пеленою; // Блеснул мороз. И рады мы // Проказам матушки зимы. //
Не радо ей лишь сердце Тани. // Нейдет она зиму встречать, // Морозной пылью подышать // И первым снегом с кровли бани // Умыть лицо, плеча и грудь: // Татьяне страшен зимний путь.
А он
не едет; он заране // Писать ко прадедам готов // О скорой встрече; а Татьяне // И дела нет (их пол таков); // А он упрям, отстать
не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он в письмах видел
не вотще; // Но, знать, сердечное страданье // Уже
пришло ему невмочь. // Вот вам письмо его точь-в-точь.
Приходит муж. Он прерывает // Сей неприятный tête-а-tête; // С Онегиным он вспоминает // Проказы, шутки прежних лет. // Они смеются. Входят гости. // Вот крупной солью светской злости // Стал оживляться разговор; // Перед хозяйкой легкий вздор // Сверкал без глупого жеманства, // И прерывал его меж тем // Разумный толк без пошлых тем, // Без вечных истин, без педантства, // И
не пугал ничьих ушей // Свободной живостью своей.
«
Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти
не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, //
Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Или,
не радуясь возврату // Погибших осенью листов, // Мы помним горькую утрату, // Внимая новый шум лесов; // Или с природой оживленной // Сближаем думою смущенной // Мы увяданье наших лет, // Которым возрожденья нет? // Быть может, в мысли нам
приходит // Средь поэтического сна // Иная, старая весна // И в трепет сердце нам приводит // Мечтой о дальней стороне, // О чудной ночи, о луне…