Неточные совпадения
5 июля 1890 г. я прибыл на пароходе в г. Николаевск, один из самых восточных пунктов
нашего отечества. Амур здесь очень широк, до моря осталось только 27 верст; место величественное и красивое, но воспоминания о прошлом этого края, рассказы спутников о лютой зиме и о
не менее лютых местных нравах, близость каторги и самый вид заброшенного, вымирающего города совершенно отнимают охоту любоваться пейзажем.
Пока я плыл по Амуру, у меня было такое чувство, как будто я
не в России, а где-то в Патагонии или Техасе;
не говоря уже об оригинальной,
не русской природе, мне всё время казалось, что склад
нашей русской жизни совершенно чужд коренным амурцам, что Пушкин и Гоголь тут непонятны и потому
не нужны,
наша история скучна и мы, приезжие из России, кажемся иностранцами.
Про него рассказывают, что когда он, идучи морем на Сахалин, захотел в Сингапуре купить своей жене шёлковый платок и ему предложили разменять русские деньги на доллары, то он будто бы обиделся и сказал: «Вот еще, стану я менять
наши православные деньги на какие-то эфиопские!» И платок
не был куплен.
Мимо открытых окон по улице,
не спеша, с мерным звоном проходили кандальные; против
нашей квартиры в военной казарме солдаты-музыканты разучивали к встрече генерал-губернатора свои марши, и при этом флейта играла из одной пьесы, тромбон из другой, фагот из третьей, и получался невообразимый хаос.
22 июля после молебна и парада (был табельный день) прибежал надзиратель и доложил, что генерал-губернатор желает меня видеть. Я отправился. А. Н. Корф принял меня очень ласково и беседовал со мной около получаса.
Наш разговор происходил в присутствии ген. Кононовича. Между прочим, мне был предложен вопрос,
не имею ли я какого-либо официального поручения. Я ответил: нет.
Из
нашей последней беседы и из того, что я записал под его диктовку, я вынес убеждение, что это великодушный и благородный человек, но что «жизнь несчастных» была знакома ему
не так близко, как он думал.
Если читатель пожелает сравнить здешние участки с
нашими крестьянскими наделами, то он должен еще иметь в виду, что пахотная земля здесь
не ходит под паром, а ежегодно засевается вся до последнего вершка, и потому здешние две десятины в количественном отношении стоят
наших трех.
И кто знаком с постановкой дела в
наших донецких шахтах, тому дуйский рудник
не покажется страшным.
В
наших русских деревнях даже после пожаров
не наблюдается такой резкой разницы.
Эти юрты сделаны из дешевого материала, который всегда под руками, при нужде их
не жалко бросить; в них тепло и сухо, и во всяком случае они оставляют далеко за собой те сырые и холодные шалаши из коры, в которых живут
наши каторжники, когда работают на дорогах или в поле.
Медицина
не в силах задержать рокового вымирания, но, быть может, врачам удастся изучить условия, при которых
наше вмешательство в жизнь этого народа могло бы принести ему наименее вреда.
Они далеки еще до того, чтобы понять
наши потребности, и едва ли есть какая-нибудь возможность втолковать им, что каторжных ловят, лишают свободы, ранят и иногда убивают
не из прихоти, а в интересах правосудия; они видят в этом лишь насилие, проявление зверства, а себя, вероятно, считают наемными убийцами.
Корреспондент «Владивостока»,
не дальше как 5 лет назад, сообщал, что «ни у кого
не было полрюмки водки, табак маньчжурский (то есть вроде
нашей махорки) до 2 р. 50 к. за фунт; поселенцы и некоторые надзиратели курили байховый и кирпичный чай» (1886 г., № 22).]
[Этот опыт касается одного только Сахалина, между тем Д. Г. Тальберг, в своем очерке «Ссылка на Сахалин» («Вестник Европы», 1879 г., V), придает ему общее значение и, говоря по поводу его вообще о
нашей неспособности к колонизации, приходит даже к такому выводу: «
Не пора ли нам отказаться от всяких колонизационных попыток на Востоке?» В своем примечании к статье проф.
Но все эти причины, обусловливающие обыкновенно хроническое вымирание инородцев,
не дают объяснения, почему айно исчезают так быстро, почти на
наших глазах; ведь в последние 25–30 лет
не было ни войн, ни значительных эпидемий, а между тем в этот промежуток времени племя уменьшилось больше чем наполовину.
Оттого, что четверть всего состава ссыльнокаторжных живет вне тюрьмы, особенных беспорядков
не замечается, и я охотно признал бы, что упорядочить
нашу каторгу нелегко именно потому, что остальные три четверти живут в тюрьмах.
Это, быть может, единственный пункт, по которому
наш Сахалин в истории ссылки займет
не последнее место.
Описывая положение жен ссыльнокаторжных и их детей, повинных только в том, что судьба поставила их в родство с преступниками, Власов говорит в своем отчете, что это «едва ли
не самая мрачная сторона всей
нашей депортационной системы».
Осеннее повышение в сравнении с январским слишком ничтожно, так что о сходстве с
нашими земледельческими уездами
не может быть и речи.
К тому же этот труд пригоден для громадного большинства ссыльных, так как
наша каторга — учреждение по преимуществу мужицкое, и из каторжных и поселенцев только одна десятая часть
не принадлежит к земледельческому классу.
Сахалинское сено совсем
не имеет того приятного запаха, что
наше русское.
Каких-либо особых обязанностей, обусловленных исключительным составом населения, местные батюшки
не несут, и их деятельность так же обычна, как
наших сельских священников, то есть заключается только в церковных службах по праздникам, требах и школьных занятиях.
8 сентября, в праздник, я после обедни выходил из церкви с одним молодым чиновником, и как раз в это время несли на носилках покойника; несли четверо каторжных, оборванные, с грубыми испитыми лицами, похожие на
наших городских нищих; следом шли двое таких же, запасных, женщина с двумя детьми и черный грузин Келбокиани, одетый в вольное платье (он служит писарем и зовут его князем), и все, по-видимому, спешили, боясь
не застать в церкви священника.
[Г-н Каморский, тюремный инспектор при здешнем генерал-губернаторе, сказал мне: «Если в конце концов из 100 каторжных выходит 15–20 порядочных, то этим мы обязаны
не столько исправительным мерам, которые мы употребляем, сколько
нашим русским судам, присылающим на каторгу так много хорошего, надежного элемента».]
Одна старушка, каторжная, бывшая некоторое время моею прислугой, восторгалась моими чемоданами, книгами, одеялом, и потому только, что всё это
не сахалинское, а из
нашей стороны; когда ко мне приходили в гости священники, она
не шла под благословение и смотрела на них с усмешкой, потому что на Сахалине
не могут быть настоящие священники.
Вообще говоря, репрессивные меры в борьбе с побегами
не имеют будущности, они сильно расходятся с идеалами
нашего законодательства, которое в наказании видит прежде всего средство к исправлению.
Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до
наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Но
наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться
не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед
наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке
не подходит; // Всё да да нет;
не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше
не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который, в горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо,
наш друг!
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И
нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: //
Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,