8 сентября, в праздник, я после обедни выходил из церкви с одним молодым чиновником, и
как раз в это время несли на носилках покойника; несли четверо каторжных, оборванные, с грубыми испитыми лицами, похожие на наших городских нищих; следом шли двое таких же, запасных, женщина с двумя детьми и черный грузин Келбокиани, одетый в вольное платье (он служит писарем и зовут его князем), и все, по-видимому, спешили, боясь не застать в церкви священника.
Неточные совпадения
Погода и в этот
раз была тихая, ясная,
какая здесь бывает очень редко.
Говорили каждый за себя или один за всё селение, и так
как ораторское искусство процветает на Сахалине, то дело не обошлось и без речей; в Дербинском поселенец Маслов в своей речи несколько
раз назвал начальство «всемилостивейшим правительством».
Река Дуйка, всегда убогая, грязная, с лысыми берегами, а теперь украшенная по обе стороны разноцветными фонарями и бенгальскими огнями, которые отражались в ней, была на этот
раз красива, даже величественна, но и смешна,
как кухаркина дочь, на которую для примерки надели барышнино платье.
Сильные морозы зимою и сырость в течение всего года в Александровске ставят чернорабочего в положение иной
раз едва выносимое,
какого он при той же работе, например при обыкновенной рубке дров, не испытал бы в России.
Николая; вероятно, поэтому сам считает себя психопатом, так
как не
раз просил меня похлопотать о том, чтобы его признали сумасшедшим и заточили в монастырь.
Бошняк пишет, что ему не
раз случалось видеть,
как сын колотит и выгоняет из дому родную мать, и никто не смел сказать ему слова.
Семейно живут 41, причем 21 пара состоит в незаконном браке. Женщин свободного состояния только 10, то есть в 16
раз меньше, чем в Рыковском, и даже в 4
раза меньше, чем в такой щели,
как Дуэ.
Казармы здесь старые, в камерах тяжелый воздух, отхожие места много хуже, чем в северных тюрьмах, хлебопекарня темная, карцеры для одиночного заключения темные, без вентиляций, холодные; я и сам несколько
раз видел,
как заключенные в них дрожали от холода и сырости.
Обыкновенно они бывают защищены от холодных ветров, и в то время
как на соседних горах и трясинах растительность поражает своею скудостью и мало отличается от полярной, здесь, в еланях, мы встречаем роскошные рощи и траву
раза в два выше человеческого роста; в летние, не пасмурные дни земля здесь,
как говорится, парит, во влажном воздухе становится душно,
как в бане, и согретая почва гонит все злаки в солому, так что в один месяц, например, рожь достигает почти сажени вышины.
Первых меньше почти в три
раза; в большинстве они прибыли на остров уже в тех возрастах, когда дети сознают: они помнят и любят родину; вторые же, сахалинские уроженцы, никогда не видели ничего лучше Сахалина и должны тяготеть к нему,
как к своей настоящей родине.
Нет возможности даже приблизительно определить,
какое количество рыбы может быть поймано каждый
раз во время ее хода в сахалинских реках и у побережьев.
Между прочим, на этот
раз я тут заметил грузина, который бродил,
как тень, около входов в карцеры; он уже пять месяцев сидит здесь, в темных сенях,
как подозреваемый в отравлении, и ждет расследования, которое до сих пор еще не началось.
Причины смерти почти всякий
раз регистрируются священниками по запискам врачей и фельдшеров, много тут фантазии, [Между прочим, я встречал тут такие диагнозы,
как неумеренное питье от груди, неразвитость к жизни, душевная болезнь сердца, воспаление тела, внутреннее истощение, курьезный пневмоний, Шпер и проч.] но в общем этот материал по существу тот же, что и в «Правдивых книгах», не лучше и не хуже.
И едва ли это описка фельдшера или священника, так
как «старческий маразм»,
как причина смерти у людей не старых и не достигших 60 лет, упоминается в метрических книгах 45
раз.
На этом показателе смертности можно было бы построить великолепную иллюзию и признать наш Сахалин самым здоровым местом в свете; но приходится считаться с следующим соображением: при обыкновенных условиях на детские возрасты падает больше половины всех умерших и на старческий возраст несколько менее четверти, на Сахалине же детей очень немного, а стариков почти нет, так что коэффициент в 12,5 %, в сущности, касается только рабочих возрастов; к тому же он показан ниже действительного, так
как при вычислении его в отчете бралось население в 15 000, то есть по крайней мере в полтора
раза больше, чем оно было на самом деле.
«Теперь сходитесь». // Хладнокровно, // Еще не целя, два врага // Походкой твердой, тихо, ровно // Четыре перешли шага, // Четыре смертные ступени. // Свой пистолет тогда Евгений, // Не преставая наступать, // Стал первый тихо подымать. // Вот пять шагов еще ступили, // И Ленский, жмуря левый глаз, // Стал также целить — но
как раз // Онегин выстрелил… Пробили // Часы урочные: поэт // Роняет молча пистолет.
— А пан разве не знает, что Бог на то создал горелку, чтобы ее всякий пробовал! Там всё лакомки, ласуны: шляхтич будет бежать верст пять за бочкой, продолбит
как раз дырочку, тотчас увидит, что не течет, и скажет: «Жид не повезет порожнюю бочку; верно, тут есть что-нибудь. Схватить жида, связать жида, отобрать все деньги у жида, посадить в тюрьму жида!» Потому что все, что ни есть недоброго, все валится на жида; потому что жида всякий принимает за собаку; потому что думают, уж и не человек, коли жид.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье //
Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь
раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, //
Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два
раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Они хранили в жизни мирной // Привычки милой старины; // У них на масленице жирной // Водились русские блины; // Два
раза в год они говели; // Любили круглые качели, // Подблюдны песни, хоровод; // В день Троицын, когда народ // Зевая слушает молебен, // Умильно на пучок зари // Они роняли слезки три; // Им квас
как воздух был потребен, // И за столом у них гостям // Носили блюда по чинам.
Мечтам и годам нет возврата; // Не обновлю души моей… // Я вас люблю любовью брата // И, может быть, еще нежней. // Послушайте ж меня без гнева: // Сменит не
раз младая дева // Мечтами легкие мечты; // Так деревцо свои листы // Меняет с каждою весною. // Так, видно, небом суждено. // Полюбите вы снова: но… // Учитесь властвовать собою: // Не всякий вас,
как я, поймет; // К беде неопытность ведет».