Неточные совпадения
И в самом деле неинтересно глядеть: в окно видны грядки с капустною рассадой, около них безобразные канавы, вдали маячит тощая, засыхающая лиственница. Охая и держась
за бока, вошел хозяин и стал мне жаловаться на неурожаи, холодный климат, нехорошую, землю. Он благополучно отбыл каторгу и поселение, имел теперь два дома, лошадей и коров, держал много работников и сам ничего не делал, был женат на молоденькой, а главное, давно уже имел право переселиться на материк — и все-таки жаловался.
«Торговое дело» и «Торгово-комиссионный склад» —
так называется эта скромная лавочка в сохранившихся у меня печатном и рукописном прейскурантах — принадлежит ссыльнопоселенцу Л., бывшему гвардейскому офицеру, осужденному лет 12 тому назад Петербургским окружным судом
за убийство.
За обедом же была рассказана
такая легенда: когда русские заняли остров и затем стали обижать гиляков, то гиляцкий шаман проклял Сахалин и предсказал, что из него не выйдет никакого толку.
Говорили каждый
за себя или один
за всё селение, и
так как ораторское искусство процветает на Сахалине, то дело не обошлось и без речей; в Дербинском поселенец Маслов в своей речи несколько раз назвал начальство «всемилостивейшим правительством».
Бывает и
так, что, кроме хозяина, застаешь в избе еще целую толпу жильцов и работников; на пороге сидит жилец-каторжный с ремешком на волосах и шьет чирки; пахнет кожей и сапожным варом; в сенях на лохмотьях лежат его дети, и тут же в темном я тесном углу его жена, пришедшая
за ним добровольно, делает на маленьком столике вареники с голубикой; это недавно прибывшая из России семья.
Не брезговали ею и горькие пьяницы из чиновников; я знаю одного
такого, который во время запоя
за бутылку спирта отдавал арестантам буквально последнее.
Население здесь перебивается кое-как, но оно тем не менее все-таки каждый день пьет чай, курит турецкий табак, ходит в вольном платье, платит
за квартиры; оно покупает дома у крестьян, отъезжающих на материк, и строит новые.
Майданщик, то есть хозяин майдана, официально называется парашечником,
так как берет на себя обязанность выносить из камер параши, если они есть, и следить
за чистотою.
Генерал Кононович в 1888 г. отменил приказ своего предшественника, определив: «ссыльнокаторжных, как мужчин,
так и женщин, в прислугу к чиновникам не назначать и платы
за женщин никакой не взыскивать.
А я ему: «Да ты, брат, говорю,
такой человек: зайдешь выпить
за пятачок, да тут и запьянничаешь».
Мы все
так и думали, что Сергуха, и начали глядеть
за ним, чтобы не сделал себе чего.
Не знаю,
за что его прислали на Сахалин, да и не спрашивал я об этом; когда человек, которого еще
так недавно звали отцом Иоанном и батюшкой и которому целовали руку, стоит перед вами навытяжку, в жалком поношенном пиджаке, то думаешь не о преступлении.
Пахотные участки показаны в подворной описи у всех хозяев, крупный скот имеется у 84, но тем не менее все-таки избы,
за немногими исключениями, поражают своею бедностью, и жители в один голос заявляют, что на Сахалине не проживешь «никаким родом».
Обыкновенно присылаются
за убийство в драке лет на 5-10, потом бегут; их ловят, они опять бегут, и
так, пока не попадут в бессрочные и неисправимые.
A priori он признал
за Сахалином следующие достоинства: 1) географическое положение, обеспечивающее материк от побегов; 2) наказание получает надлежащую репрессивную силу,
так как ссылка на Сахалин может быть признана безвозвратною; 3) простор для деятельности преступника, решившего начать новую, трудовую жизнь; 4) с точки зрения государственной пользы, сосредоточение ссыльных на Сахалине представляется залогом для упрочения обладания нашего островом; 5) угольные залежи могут быть с выгодою эксплуатируемы ввиду громадной потребности в угле.
Стало быть, если, как говорят, представителей общества, живущих в Петербурге, только пять, то охранение доходов каждого из них обходится ежегодно казне в 30 тысяч, не говоря уже о том, что из-за этих доходов приходится, вопреки задачам сельскохозяйственной колонии и точно в насмешку над гигиеной, держать более 700 каторжных, их семьи, солдат и служащих в
таких ужасных ямах, как Воеводская и Дуйская пади, и не говоря уже о том, что, отдавая каторжных в услужение частному обществу
за деньги, администрация исправительные цели наказания приносит в жертву промышленным соображениям, то есть повторяет старую ошибку, которую сама же осудила.
Так,
за неделю до моего приезда один богатый арестант, бывший петербургский купец, присланный сюда
за поджог, был высечен розгами будто бы
за нежелание работать.
Руки до
такой степени привыкают к тому, что всякое даже малейшее движение сопряжено с чувством тяжести, что арестант после того уж, как наконец расстается с тачкой и ручными кандалами, долго еще чувствует в руках неловкость и делает без надобности сильные, резкие движения; когда, например, берется
за чашку, то расплескивает чай, как страдающий chorea minor.
Ловить рыбу летом ходят
за 20–25 верст к реке Тыми, а охота на пушного зверя имеет характер забавы и
так мало дает в экономии поселенца, что о ней даже говорить не стоит.
Оттого, что для работ внутри тюрьмы, в качестве заведующих, распорядителей и проч., привлечены привилегированные ссыльные, которые отвечают
за качество и количество арестантской пищи, я думаю, стали невозможны
такие безобразные явления, как вонючие щи или хлеб с глиной.
За четыре года, пока существует станция, собрано не много данных, но все-таки уже достаточно определилась разница между обоими северными округами.
Когда Микрюков отправился в свою половину, где спали его жена и дети, я вышел на улицу. Была очень тихая, звездная ночь. Стучал сторож, где-то вблизи журчал ручей. Я долго стоял и смотрел то на небо, то на избы, и мне казалось каким-то чудом, что я нахожусь
за десять тысяч верст от дому, где-то в Палеве, в этом конце света, где не помнят дней недели, да и едва ли нужно помнить,
так как здесь решительно всё равно — среда сегодня или четверг…
За неимением надежных цифровых данных и наши толки о губительном влиянии русского нашествия основаны на одних лишь аналогиях, и очень возможно, что влияние это до сих пор было ничтожно, равно почти нолю,
так как сахалинские гиляки живут преимущественно по Тыми и восточному побережью, где русских еще нет.
Раньше,
за несколько недель до моего приезда на юг, он
так же возился с англичанином Говардом, искателем приключений и тоже литератором, потерпевшим в Аниве крушение на японской джонке и потом написавшим порядочный вздор об аинцах в своей книге «The Life with Trans-Siberian savages».]
Так, в сравнении с севером, здесь чаще прибегают к телесным наказаниям и бывает, что в один прием секут по 50 человек, и только на юге уцелел дурной обычай, введенный когда-то каким-то давно уже забытым полковником, а именно — когда вам, свободному человеку, встречается на улице или на берегу группа арестантов, то уже
за 50 шагов вы слышите крик надзирателя: «Смир-р-рно!
— Приходи
так — я могу, а жить постоянно — нет; ты женатый, а мое дело женское, должна я о себе подумать, пристроиться
за хорошего человека.
Когда я пришел в лавочку, то фельдфебель принял меня, вероятно,
за очень важного чиновника, потому что вдруг без всякой надобности доложил мне, что он был когда-то замешан в чем-то, но оправдан, и стал торопливо показывать мне разные одобрительные аттестации, показал, между прочим, и письмо какого-то г. Шнейдера, в конце которого, помнится, есть
такая фраза: «А когда потеплеет, жарьте талые».
Как-то, прислуживая
за обедом мне и одному чиновнику, он подал что-то не
так, как нужно, и чиновник крикнул на него строго: «Дурак!» Я посмотрел тогда на этого безответного старика и, помнится, подумал, что русский интеллигент до сих пор только и сумел сделать из каторги, что самым пошлым образом свел ее к крепостному праву.
В «Ведомости о числе проживающих инородцев
за 1889 г. по Корсаковскому округу» численный состав айно определяется
так: 581 мужчин и 569 женщин.
Но опять-таки, вероятно,
за отсутствием уверенности в своем праве, эта борьба с русскими была нерешительна до смешного, и японцы держали себя, как дети.
Они ограничивались только тем, что распускали среди айно сплетни про русских и хвастали, что они перережут всех русских, и стоило русским в какой-нибудь местности основать пост, как в скорости в той же местности, но только на другом берегу речки, появлялся японский пикет, и, при всем своем желании казаться страшными, японцы все-таки оставались мирными и милыми людьми: посылали русским солдатам осетров, и когда те обращались к ним
за неводом, то они охотно исполняли просьбу.
Так, для каторжных отряда исправляющихся десять месяцев считаются
за год, и если каторжные второго и третьего разряда, то есть осужденные на сроки от 4 до 12 лет, назначаются на рудничные работы, то каждый год, проведенный ими на этих работах, засчитывается
за полтора года.
Шаховской, заведовавший в семидесятых годах дуйскою каторгой, высказывает мнение, которое следовало бы теперешним администраторам принять и к сведению и к руководству: «Вознаграждение каторжных
за работы дает хотя какую-нибудь собственность арестанту, а всякая собственность прикрепляет его к месту; вознаграждение позволяет арестантам по взаимном соглашении улучшать свою пищу, держать в большей чистоте одежду и помещение, а всякая привычка к удобствам производит тем большее страдание в лишении их, чем удобств этих более; совершенное же отсутствие последних и всегда угрюмая, неприветливая обстановка вырабатывает в арестантах
такое равнодушие к жизни, а тем более к наказаниям, что часто, когда число наказываемых доходило до 80 % наличного состава, приходилось отчаиваться в победе розог над теми пустыми природными потребностями человека, ради выполнения которых он ложится под розги; вознаграждение каторжных, образуя между ними некоторую самостоятельность, устраняет растрату одежды, помогает домообзаводству и значительно уменьшает затраты казны в отношении прикрепления их к земле по выходе на поселение».
Даже если бы мне случилось услышать, кроме звона цепей и крика надзирателей, еще разудалую песню, то я почел бы это
за дурной знак,
так как добрый и милосердный человек около тюрьмы не запоет.
В Сибири женщины среди каторжных и поселенцев составляют менее 10 %, а если обратиться к нерусской депортационной практике, то встретим там колонистов, уже почтенных фермеров, которые до
такой степени не были избалованы в этом отношении, что с восторгом встречали проституток, привозимых из метрополии, и платили судовщикам 100 фунтов табаку
за каждую.
Даже те из них, которые пришли
за поджог или подделку денежных знаков, несут, в сущности, кару
за любовь,
так как были увлекаемы в преступление своими любовниками.
О каких-либо работах не могло быть и речи,
так как «только провинившиеся или не заслужившие мужской благосклонности» попадали на работу в кухне, остальные же служили «потребностям» и пили мертвую, и в конце концов женщины, по словам Власова, были развращаемы до
такой степени, что в состоянии какого-то ошеломления «продавали своих детей
за штоф спирта».
Но эта статья существует только как прикрышка от закона, запрещающего блуд и прелюбодеяние,
так как каторжная или поселка, живущая у поселенца, не батрачка прежде всего, а сожительница его, незаконная жена с ведома и согласия администрации; в казенных ведомостях и приказах жизнь ее под одною крышей с поселенцем отмечается как «совместное устройство хозяйства» или «совместное домообзаводство», [Например, приказ: «Согласно ходатайства г. начальника Александровского округа, изложенного в рапорте от 5 января,
за № 75, ссыльнокаторжная Александровской тюрьмы Акулина Кузнецова переводится в Тымовский округ для совместного домообзаводства с поселенцем Алексеем Шараповым» (1889 г., № 25).] он и она вместе называются «свободною семьей».
Так как сожительница формально считается работницей, то поселенец платит
за нее в казну, как
за работницу: он обязуется свезти пудов двадцать груза из одного округа в другой или доставить в пост десяток бревен.
Поселенец Игнатьев в Ново-Михайловке жаловался мне, что его не венчают с сожительницей потому, что
за давностью лет не могут определить его семейного положения; сожительница его умоляла меня похлопотать и при этом говорила: «Грех
так жить, мы уже немолодые».
[Унтеры, особенно надзиратели, считаются на Сахалине завидными женихами; в этом отношении они хорошо знают себе цену и держат себя с невестами и с их родителями с тою разнузданною надменностью,
за которую И. С. Лесков
так не любит «несытых архиерейских скотин».
За десятилетний период до 1 января 1890 г. в колонии родилось 2275 детей обоего пола, а
так называемых плодущих родов было только 26.
В устья рек кета входит здоровая и сильная, но затем безостановочная борьба с быстрым течением, теснота, голод, трение и ушибы о карчи и камни истощают ее, она худеет, тело ее покрывается кровоподтеками, мясо становится дряблым и белым, зубы оскаливаются; рыба меняет свою физиономию совершенно,
так что люди непосвященные принимают ее
за другую породу и называют не кетой, а зубаткой.
Китов, следующих в Аниве
за сельдью,
такое множество, что корабль Крузенштерна был окружен ими и на берег должно было ездить «с осторожностью».
Смотритель Селиванов, о котором я упоминал уже, пал жертвой припека,
так как был убит хлебопеком-каторжным, которого распекал
за то, что у того выходило мало припеку.
Никто не спрашивает о том, все ли обедали, не заснул ли кто; и если тем, которые распоряжаются в кухне, сказать, что на каторге, в среде угнетенных и нравственно исковерканных людей, немало
таких,
за которыми надо следить, чтобы они ели, и даже кормить их насильно, то это замечание вызовет только недоумелое выражение на лицах и ответ: «Не могу знать, ваше высокоблагородие!»
Но солдат поставлен в лучшие санитарные условия, у него есть постель и место, где можно в дурную погоду обсушиться, каторжный же поневоле должен гноить свое платье и обувь,
так как,
за неимением постели, спит на армяке и на всяких обносках, гниющих и своими испарениями портящих воздух, а обсушиться ему негде; зачастую он и спит в мокрой одежде,
так что, пока каторжного не поставят в более человеческие условия, вопрос, насколько одежда и обувь удовлетворяют в количественном отношении, будет открытым.
Назначение тюрьмы, кроме кары
за преступления, состоит и в возбуждении нравственно добрых чувств в заключенных, особенно, чтобы они, в
такой своей участи, не дошли до совершенного отчаяния».
Получив звание крестьянина, татарин переехал на материк, мельницу же отдал в казну, а не своим татарам,
так как был сердит на них
за то, что они не избрали его в муллы.]
«Может быть, — пишет врач Синцовский, — для ссыльнокаторжных
такая стеснительная обстановка допускается как мера наказания, но караул солдат тут ни при чем, и
за что он должен испытывать подобное наказание — неизвестно».