Неточные совпадения
Никто
таких не носит,
за версту заметят, запомнят… главное, потом запомнят, ан и улика.
— Вот-с, батюшка: коли по гривне в месяц с рубля,
так за полтора рубля причтется с вас пятнадцать копеек,
за месяц вперед-с. Да
за два прежних рубля с вас еще причитается по сему же счету вперед двадцать копеек. А всего, стало быть, тридцать пять. Приходится же вам теперь всего получить
за часы ваши рубль пятнадцать копеек. Вот получите-с.
Но господин Лебезятников, следящий
за новыми мыслями, объяснял намедни, что сострадание в наше время даже наукой воспрещено и что
так уже делается в Англии, где политическая экономия.
Пришел я после обеда заснуть,
так что ж бы вы думали, ведь не вытерпела Катерина Ивановна:
за неделю еще с хозяйкой, с Амалией Федоровной, последним образом перессорились, а тут на чашку кофею позвала.
«Ну что это
за вздор
такой я сделал, — подумал он, — тут у них Соня есть, а мне самому надо».
Настасья, кухарка и единственная служанка хозяйкина, отчасти была рада
такому настроению жильца и совсем перестала у него убирать и мести,
так только в неделю раз, нечаянно, бралась иногда
за веник.
Так, значит, решено уж окончательно:
за делового и рационального человека изволите выходить, Авдотья Романовна, имеющего свой капитал (уже имеющего свой капитал, это солиднее, внушительнее), служащего в двух местах и разделяющего убеждения новейших наших поколений (как пишет мамаша) и, «кажется,доброго», как замечает сама Дунечка.
Тяжело
за двести рублей всю жизнь в гувернантках по губерниям шляться, но я все-таки знаю, что сестра моя скорее в негры пойдет к плантатору или в латыши к остзейскому немцу, чем оподлит дух свой и нравственное чувство свое связью с человеком, которого не уважает и с которым ей нечего делать, — навеки, из одной своей личной выгоды!
Последний же день,
так нечаянно наступивший и все разом порешивший, подействовал на него почти совсем механически: как будто его кто-то взял
за руку и потянул
за собой, неотразимо, слепо, с неестественною силою, без возражений.
Он попробовал было вытащить
так, из-за пазухи, но что-то мешало, застряло.
И, наконец, когда уже гость стал подниматься в четвертый этаж, тут только он весь вдруг встрепенулся и успел-таки быстро и ловко проскользнуть назад из сеней в квартиру и притворить
за собой дверь. Затем схватил запор и тихо, неслышно, насадил его на петлю. Инстинкт помогал. Кончив все, он притаился не дыша, прямо сейчас у двери. Незваный гость был уже тоже у дверей. Они стояли теперь друг против друга, как давеча он со старухой, когда дверь разделяла их, а он прислушивался.
Так литератор, сочинитель, пять целковых в «благородном доме»
за фалду взял?
— Они и как подписывались,
так едва пером водили, — заметил письмоводитель, усаживаясь на свое место и принимаясь опять
за бумаги.
«Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на
такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел? Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал… Это как же?»
Коли хочешь,
так бери сейчас текст, перьев бери, бумаги — все это казенное — и бери три рубля:
так как я
за весь перевод вперед взял,
за первый и
за второй лист, то, стало быть, три рубля прямо на твой пай и придутся.
Но, стало быть, и к нему сейчас придут, если
так, «потому что… верно, все это из того же… из-за вчерашнего…
— Сейчас… полчаса назад, Илья Петрович, надзирателя помощник, на лестнице…
За что он
так ее избил? и… зачем приходил?..
Ответ: есть, потому
такая мамаша есть, что из стадвадцатипятирублевой своей пенсии, хоть сама есть не будет, а уж Роденьку выручит, да сестрица
такая есть, что
за братца в кабалу пойдет.
— А чего
такого? На здоровье! Куда спешить? На свидание, что ли? Все время теперь наше. Я уж часа три тебя жду; раза два заходил, ты спал. К Зосимову два раза наведывался: нет дома, да и только! Да ничего, придет!.. По своим делишкам тоже отлучался. Я ведь сегодня переехал, совсем переехал, с дядей. У меня ведь теперь дядя… Ну да к черту,
за дело!.. Давай сюда узел, Настенька. Вот мы сейчас… А как, брат, себя чувствуешь?
— Ну, и руки греет, и наплевать!
Так что ж, что греет! — крикнул вдруг Разумихин, как-то неестественно раздражаясь, — я разве хвалил тебе то, что он руки греет? Я говорил, что он в своем роде только хорош! А прямо-то, во всех-то родах смотреть —
так много ль людей хороших останется? Да я уверен, что
за меня тогда совсем с требухой всего-то одну печеную луковицу дадут, да и то если с тобой в придачу!..
— А я
за тебя только одну! Остри еще! Заметов еще мальчишка, я еще волосенки ему надеру, потому что его надо привлекать, а не отталкивать. Тем, что оттолкнешь человека, — не исправишь, тем паче мальчишку. С мальчишкой вдвое осторожнее надо. Эх вы, тупицы прогрессивные, ничего-то не понимаете! Человека не уважаете, себя обижаете… А коли хочешь знать,
так у нас, пожалуй, и дело одно общее завязалось.
— «Каким
таким манером?» — «А
таким самым манером, что мазали мы этта с Митреем весь день, до восьми часов, и уходить собирались, а Митрей взял кисть да мне по роже краской и мазнул, мазнул, этта, он меня в рожу краской, да и побег, а я
за ним.
— Как попали! Как попали? — вскричал Разумихин, — и неужели ты, доктор, ты, который прежде всего человека изучать обязан и имеешь случай, скорей всякого другого, натуру человеческую изучить, — неужели ты не видишь, по всем этим данным, что это
за натура этот Николай? Неужели не видишь, с первого же разу, что все, что он показал при допросах, святейшая правда есть? Точнехонько
так и попали в руки, как он показал. Наступил на коробку и поднял!
А как ты думаешь, по характеру нашей юриспруденции, примут или способны ль они принять
такой факт, — основанный единственно только на одной психологической невозможности, на одном только душевном настроении, —
за факт неотразимый и все обвинительные и вещественные факты, каковы бы они ни были, разрушающий?
Он не знал, да и не думал о том, куда идти; он знал одно: «что все это надо кончить сегодня же,
за один раз, сейчас же; что домой он иначе не воротится, потому что не хочет
так жить».
«Где это, — подумал Раскольников, идя далее, — где это я читал, как один приговоренный к смерти,
за час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на
такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, — и оставаться
так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, — то лучше
так жить, чем сейчас умирать!
— Фу, какие вы страшные вещи говорите! — сказал, смеясь, Заметов. — Только все это один разговор, а на деле, наверно, споткнулись бы. Тут, я вам скажу, по-моему, не только нам с вами, даже натертому, отчаянному человеку
за себя поручиться нельзя. Да чего ходить — вот пример: в нашей-то части старуху-то убили. Ведь уж, кажется, отчаянная башка, среди бела дня на все риски рискнул, одним чудом спасся, — а руки-то все-таки дрогнули: обокрасть не сумел, не выдержал; по делу видно…
Только что Раскольников отворил дверь на улицу, как вдруг, на самом крыльце, столкнулся с входившим Разумихиным. Оба, даже
за шаг еще, не видали друг друга,
так что почти головами столкнулись. Несколько времени обмеривали они один другого взглядом. Разумихин был в величайшем изумлении, но вдруг гнев, настоящий гнев, грозно засверкал в его глазах.
—
Так вот ты где! — крикнул он во все горло. — С постели сбежал! А я его там под диваном даже искал! На чердак ведь ходили! Настасью чуть не прибил
за тебя… А он вон где! Родька! Что это значит? Говори всю правду! Признавайся! Слышишь?
— Вр-р-решь! — нетерпеливо вскрикнул Разумихин, — почему ты знаешь? Ты не можешь отвечать
за себя! Да и ничего ты в этом не понимаешь… Я тысячу раз точно
так же с людьми расплевывался и опять назад прибегал… Станет стыдно — и воротишься к человеку!
Так помни же, дом Починкова, третий этаж…
— А журнал, это есть, братец ты мой,
такие картинки, крашеные, и идут они сюда к здешним портным каждую субботу, по почте, из-за границы, с тем то есть, как кому одеваться, как мужскому, равномерно и женскому полу. Рисунок, значит. Мужской пол все больше в бекешах пишется, а уж по женскому отделению
такие, брат, суфлеры, что отдай ты мне все, да и мало!
Папаша был статский полковник и уже почти губернатор; ему только оставался всего один какой-нибудь шаг,
так что все к нему ездили и говорили: «Мы вас уж
так и считаем, Иван Михайлыч,
за нашего губернатора».
— Вы не Амаль-Иван, а Амалия Людвиговна, и
так как я не принадлежу к вашим подлым льстецам, как господин Лебезятников, который смеется теперь
за дверью (
за дверью действительно раздался смех и крик: «сцепились!»), то и буду всегда называть вас Амалией Людвиговной, хотя решительно не могу понять, почему вам это название не нравится.
— Эх, батюшка! Слова да слова одни! Простить! Вот он пришел бы сегодня пьяный, как бы не раздавили-то, рубашка-то на нем одна, вся заношенная, да в лохмотьях,
так он бы завалился дрыхнуть, а я бы до рассвета в воде полоскалась, обноски бы его да детские мыла, да потом высушила бы
за окном, да тут же, как рассветет, и штопать бы села, — вот моя и ночь!..
Так чего уж тут про прощение говорить! И то простила!
И, схватив
за руку Дунечку
так, что чуть не вывернул ей руки, он пригнул ее посмотреть на то, что «вот уж он и очнулся». И мать и сестра смотрели на Разумихина как на провидение, с умилением и благодарностью; они уже слышали от Настасьи, чем был для их Роди, во все время болезни, этот «расторопный молодой человек», как назвала его, в тот же вечер, в интимном разговоре с Дуней, сама Пульхерия Александровна Раскольникова.
— А, понимаю, вы думаете, что я в
таком виде! — перебил ее мысли Разумихин, угадав их и шагая своими огромнейшими шажищами по тротуару,
так что обе дамы едва могли
за ним следовать, чего, впрочем, он не замечал.
— Да, да, вы правы, я забылся, стыжусь! — спохватился Разумихин, — но… но… вы не можете на меня сердиться
за то, что я
так говорю!
Пульхерия Александровна была чувствительна, впрочем не до приторности, робка и уступчива, но до известной черты: она многое могла уступить, на многое могла согласиться, даже из того, что противоречило ее убеждению, но всегда была
такая черта честности, правил и крайних убеждений,
за которую никакие обстоятельства не могли заставить ее переступить.
На тревожный же и робкий вопрос Пульхерии Александровны, насчет «будто бы некоторых подозрений в помешательстве», он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой, что слова его слишком преувеличены; что, конечно, в больном заметна какая-то неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, —
так как он, Зосимов, особенно следит теперь
за этим чрезвычайно интересным отделом медицины, — но ведь надо же вспомнить, что почти вплоть до сегодня больной был в бреду, и… и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует спасительно, — «если только можно будет избегнуть новых особенных потрясений», прибавил он значительно.
И разве может
такое существо, как Авдотья Романовна, отдаваться недостойному человеку
за деньги?
Вымылся он в это утро рачительно, — у Настасьи нашлось мыло, — вымыл волосы, шею и особенно руки. Когда же дошло до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно: «Пусть
так и остается! Ну как подумают, что я выбрился для… да непременно же подумают! Да ни
за что же на свете!
Всякий должен быть порядочный человек, да еще почище, и… и все-таки (он помнит это) были и
за ним
такие делишки… не то чтоб уж бесчестные, ну да однако ж!..
Он рассчитал без хозяина: Пульхерия Александровна
так и бросилась к нему, схватила его
за обе руки и чуть не поцеловала их.
Будь Авдотья Романовна одета как королева, то, кажется, он бы ее совсем не боялся; теперь же, может именно потому, что она
так бедно одета и что он заметил всю эту скаредную обстановку, в сердце его вселился страх, и он стал бояться
за каждое слово свое,
за каждый жест, что было, конечно, стеснительно для человека и без того себе не доверявшего.
— Знаешь, Дунечка, как только я к утру немного заснула, мне вдруг приснилась покойница Марфа Петровна… и вся в белом… подошла ко мне, взяла
за руку, а сама головой качает на меня, и
так строго, строго, как будто осуждает… К добру ли это? Ах, боже мой, Дмитрий Прокофьич, вы еще не знаете: Марфа Петровна умерла!
— Ах, не знаете? А я думала, вам все уже известно. Вы мне простите, Дмитрий Прокофьич, у меня в эти дни просто ум
за разум заходит. Право, я вас считаю как бы
за провидение наше, а потому
так и убеждена была, что вам уже все известно. Я вас как
за родного считаю… Не осердитесь, что
так говорю. Ах, боже мой, что это у вас правая рука! Ушибли?
— Я иногда слишком уж от сердца говорю,
так что Дуня меня поправляет… Но, боже мой, в какой он каморке живет! Проснулся ли он, однако? И эта женщина, хозяйка его, считает это
за комнату? Послушайте, вы говорите, он не любит сердца выказывать,
так что я, может быть, ему и надоем моими… слабостями?.. Не научите ли вы меня, Дмитрий Прокофьич? Как мне с ним? Я, знаете, совсем как потерянная хожу.
Дамы потихоньку пошли
за отправившимся по лестнице вперед Разумихиным, и когда уже поравнялись в четвертом этаже с хозяйкиною дверью, то заметили, что хозяйкина дверь отворена на маленькую щелочку и что два быстрые черные глаза рассматривают их обеих из темноты. Когда же взгляды встретились, то дверь вдруг захлопнулась, и с
таким стуком, что Пульхерия Александровна чуть не вскрикнула от испуга.
— Здоров, здоров! — весело крикнул навстречу входящим Зосимов. Он уже минут с десять как пришел и сидел во вчерашнем своем углу на диване. Раскольников сидел в углу напротив, совсем одетый и даже тщательно вымытый и причесанный, чего уже давно с ним не случалось. Комната разом наполнилась, но Настасья все-таки успела пройти вслед
за посетителями и стала слушать.