Неточные совпадения
Рыцарское обращение с женщиной возводится почти в культ и в то же время не считается предосудительным уступить
за деньги приятелю свою жену; или вот еще лучше: с одной стороны, отсутствие сословных предрассудков — здесь и с ссыльным держат
себя, как с ровней, а с другой — не грех подстрелить в лесу китайца-бродягу, как собаку, или даже поохотиться тайком на горбачиков.
Была, между прочим, одна каторжная, обращавшая на
себя внимание тем, что
за нею добровольно следовал на каторгу ее муж.
Из сидящих в одиночных камерах особенно обращает на
себя внимание известная Софья Блювштейн — Золотая Ручка, осужденная
за побег из Сибири в каторжные работы на три года.
Майданщик, то есть хозяин майдана, официально называется парашечником, так как берет на
себя обязанность выносить из камер параши, если они есть, и следить
за чистотою.
Здесь, на каторге, он сам построил
себе избу, делает ведра, столы, неуклюжие шкапы. Умеет делать всякую мебель, но только «про
себя», то есть для собственной надобности. Сам никогда не дрался и бит не бывал; только когда-то в детстве отец высек его
за то, что горох стерег и петуха впустил.
Мы все так и думали, что Сергуха, и начали глядеть
за ним, чтобы не сделал
себе чего.
В одной избе уже в сумерках я застал человека лет сорока, одетого в пиджак и в брюки навыпуск; бритый подбородок, грязная, некрахмаленная сорочка, подобие галстука — по всем видимостям привилегированный. Он сидел на низкой скамеечке и из глиняной чашки ел солонину и картофель. Он назвал свою фамилию с окончанием на кий, и мне почему-то показалось, что я вижу перед
собой одного бывшего офицера, тоже на кий, который
за дисциплинарное преступление был прислан на каторгу.
Рассказывают, что в прежние годы, когда бедность в Ново-Михайловке была вопиющая, из селения вела в Дуэ тропинка, которую протоптали каторжные и свободные женщины, ходившие в Дуйскую и Воеводскую тюрьмы продавать
себя арестантам
за медные гроши.
Если
за трехлетний период каторжный Потемкин успел построить
себе хороший дом, завести лошадей и выдать дочь
за сахалинского чиновника, то, я думаю, сельское хозяйство тут ни при чем.]
Цель учреждения этих селений и кордонов при них: «дать возможность проезжающей из Николаевска почте, пассажирам и каюрам иметь приют и охрану во время пути и установить общий полицейский надзор
за береговою линией, представляющею из
себя единственный (?) возможный путь для беглых арестантов, а равно провоза запрещенного для вольной продажи спирта».
Начиная с Трамбауса, вся северная треть острова представляет из
себя равнину, совершенную тундру, на которой главный водораздельный хребет, идущий вдоль всего Сахалина, имеет вид невысоких волнообразных возвышенностей, принимаемых некоторыми авторами
за наносы со стороны Амура.
Здесь меньше голода и холода, чем на севере; каторжные, жены которых торгуют
собой, курят турецкий табак по 50 к.
за четвертку, и потому здешняя проституция кажется более злокачественной, чем на севере, хотя — не всё ли равно?
В Мицульке его высокий рост и достоинство, с каким он держал
себя, показались подозрительными, его приняли
за бродягу, связали и отправили в пост.
— Приходи так — я могу, а жить постоянно — нет; ты женатый, а мое дело женское, должна я о
себе подумать, пристроиться
за хорошего человека.
Потом фельдфебель, желая доказать мне, что он уже никому не должен, принялся рыться в бумагах и искать какие-то расписки, и не нашел их, и я вышел из лавочки, унося с
собою уверенность в его полной невинности и фунт простых мужицких конфект,
за которые он, однако, содрал с меня полтинник.
Зимою сошники были привезены на собаках, но только 9 штук, и когда впоследствии переселенцы обратились к начальству
за сошниками, то просьба их «не обратила на
себя должного внимания».
Но опять-таки, вероятно,
за отсутствием уверенности в своем праве, эта борьба с русскими была нерешительна до смешного, и японцы держали
себя, как дети.
[Только одного я встретил, который выразил желание остаться на Сахалине навсегда: это несчастный человек, черниговский хуторянин, пришедший
за изнасилование родной дочери; он не любит родины, потому что оставил там дурную память о
себе, и не пишет писем своим, теперь уже взрослым, детям, чтобы не напоминать им о
себе; не едет же на материк потому, что лета не позволяют.]
Женщины, согнувшись под тяжестью узлов и котомок, плетутся по шоссе, вялые, еще не пришедшие в
себя от морской болезни, а
за ними, как на ярмарке
за комедиантами, идут целые толпы баб, мужиков, ребятишек и лиц, причастных к канцеляриям.
Последний, пришедший
за женой и детьми, старик, разыгрывает из
себя чудака, похож на пьяного и служит посмешищем для всей улицы.
«Устава о ссыльных», мужья-евреи не могут следовать в ссылку
за своими осужденными женами, и последним предоставляется брать с
собой лишь грудных детей, и то не иначе, как с согласия мужей.]
Она плачет день и ночь с причитываниями, поминая своих покинутых родных, как усопших, а муж, сознавая свою великую вину перед ней, молчит угрюмо, но, наконец, выйдя из
себя, начинает бить ее и бранить
за то, что она приехала сюда.
[Унтеры, особенно надзиратели, считаются на Сахалине завидными женихами; в этом отношении они хорошо знают
себе цену и держат
себя с невестами и с их родителями с тою разнузданною надменностью,
за которую И. С. Лесков так не любит «несытых архиерейских скотин».
Мне однажды пришлось записывать двух женщин свободного состояния, прибывших добровольно
за мужьями и живших на одной квартире; одна из них, бездетная, пока я был в избе, всё время роптала на судьбу, смеялась над
собой, обзывала
себя дурой и окаянной
за то, что пошла на Сахалин, судорожно сжимала кулаки, и всё это в присутствии мужа, который находился тут же и виновато смотрел на меня, а другая, как здесь часто говорят, детная, имеющая несколько душ детей, молчала, и я подумал, что положение первой, бездетной, должно быть ужасно.
Это большинство делится на две категории: одни съедают пай у
себя на квартирах со своими семьями или половинщиками, другие, командированные на работы далеко
за пределы тюрьмы, съедают его там, где работают.
А
за ним шли солдаты и тащили на
себе его тяжелый груз.
Они раздражены, ссорятся между
собою из-за пустяков и скучают.
Чтобы избавиться от тяжелой работы или телесного наказания и добыть
себе кусок хлеба, щепотку чаю, соли, табаку, ссыльный прибегает к обману, так как опыт показал ему, что в борьбе
за существование обман — самое верное и надежное средство.
Начальник завода или смотритель тюрьмы почитал для
себя за наказание свыше, если его арестанты почему-либо не бегали, и радовался, когда они уходили от него целыми толпами.
Из всех бегавших, с которыми мне приходилось говорить, только один больной старик, прикованный к тачке
за многократные побеги, с горечью упрекнул
себя за то, что бегал, но при этом называл свои побеги не преступлением, а глупостью: «Когда помоложе был, делал глупости, а теперь страдать должен».
Ввиду того, что солдаты лечатся у своих военных врачей, а чиновники и их семьи у
себя на дому, надо думать, что в число 11309 вошли только ссыльные и их семьи, причем каторжные составляли большинство, и что таким образом каждый ссыльный и прикосновенный к ссылке обращался
за медицинскою помощью не менее одного раза в год.
В рапорте врача окружного лазарета г. Перлина от 24 марта 1888 г., копию которого я привез с
собой, между прочим сказано: «Меня постоянно ужасала большая заболеваемость ссыльнокаторжных рабочих острым воспалением легких»; и вот, по мнению д-ра Перлина, причины: «доставка
за восемь верст бревен от 6 до 8 вершков в диаметре четырехсаженной длины производится тремя рабочими; предполагая тяжесть бревна в 25–35 пуд., в снежную дорогу, при теплом одеянии, ускоренной деятельности дыхательной и кровеносной систем» и т. д.
Некоторые приезжают уже больными или привозят с
собой зародыш болезни; так, в метрической книге записан умершим от прогрессивного паралича каторжный Городов, осужденный
за заранее обдуманное убийство, которое, быть может, совершил он, уже будучи больным.
Неточные совпадения
Богат, хорош
собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих //
За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж
за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед
собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, // Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я не хочу; // Я
за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: //
Себя на суд вам отдаю.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их
себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым,
за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с
собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И
за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.