Неточные совпадения
В длинные зимние ночи он пишет либеральные повести, но при случае любит дать понять, что он коллежский регистратор и занимает должность Х класса; когда одна баба, придя к нему по делу, назвала его господином Д., то он обиделся и сердито крикнул ей: «Я
тебе не господин Д., а ваше благородие!» По пути к берегу я расспрашивал его насчет сахалинской жизни, как и что, а он зловеще вздыхал и
говорил: «А вот вы увидите!» Солнце стояло уже высоко.
— Да ничего. Чиновник
говорит: «Пока справки делать будем, так
ты помрешь. Живи и так. На что
тебе?» Это правда, без ошибки… Всё равно жить недолго. А все-таки, господин хороший, родные узнали бы, где я.
— Чаво
ты говоришь, ваше высокоблагородие?
Он и
говорит: «Нет ли у
тебя, братко, пятачка?
А я ему: «Да
ты, брат,
говорю, такой человек: зайдешь выпить за пятачок, да тут и запьянничаешь».
А Андрей еще живой был и
говорит: «
Ты, Сергуха, ударил меня стягом, а больше я ничего не помню».
Я на суде
говорил то, что
тебе вот сказываю, как есть, а суд не верит: «Тут все так
говорят и глазы крестят, а всё неправда».
— Ах, зачем
ты можешь так
говорить? — услышал я. — Зачем
ты так нехорошо
говорил? Ах, нехорошо так! Не надо так!
— Бутаков, окружной начальник, большой человек, получает двести, а
ты никакой начальник, мало-мало пиши —
тебе триста! Нехорошо
говорил! Не надо так!
Если ребенок плачет или шалит, то ему кричат со злобой: «Замолчи, чтоб
ты издох!» Но все-таки, что бы ни
говорили и как бы ни причитывали, самые полезные, самые нужные и самые приятные люди на Сахалине — это дети, и сами ссыльные хорошо понимают это и дорого ценят их.
Оно в глаза величает их «сухарниками» и
говорит им
ты.
Чиновники
говорят надзирателю
ты и бранят его как угодно, не стесняясь присутствием каторжных.
— Ах, бедный! —
говорит он жалобным тоном с сильным немецким акцентом, макая перо в чернильницу. —
Тебе, небось, тяжело в кандалах! А
ты попроси вот господина смотрителя, он велит снять.
— Так вот слушай, —
говорит смотритель, глядя в статейный список. — Такого-то числа и года хабаровским окружным судом за убийство казака
ты приговорен к девяноста плетям… Так вот сегодня
ты должен их принять.
Про одного смотрителя тюрьмы рассказывают, что, когда при нем секли, он насвистывал; другой, старик,
говорил арестанту с злорадством: «Что
ты кричишь, господь с
тобой?
— Ступай же,
говорят тебе! — кричали запорожцы. Двое из них схватили его под руки, и как он ни упирался ногами, но был наконец притащен на площадь, сопровождаемый бранью, подталкиваньем сзади кулаками, пинками и увещаньями. — Не пяться же, чертов сын! Принимай же честь, собака, когда тебе дают ее!
— Что кричишь-то? Я сам закричу на весь мир, что ты дурак, скотина! — кричал Тарантьев. — Я и Иван Матвеич ухаживали за тобой, берегли, словно крепостные, служили тебе, на цыпочках ходили, в глаза смотрели, а ты обнес его перед начальством: теперь он без места и без куска хлеба! Это низко, гнусно! Ты должен теперь отдать ему половину состояния; давай вексель на его имя; ты теперь не пьян, в своем уме, давай,
говорю тебе, я без того не выйду…
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с
тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог
тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Спор громче, громче; вдруг Евгений // Хватает длинный нож, и вмиг // Повержен Ленский; страшно тени // Сгустились; нестерпимый крик // Раздался… хижина шатнулась… // И Таня в ужасе проснулась… // Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет; // Дверь отворилась. Ольга к ней, // Авроры северной алей // И легче ласточки, влетает; // «Ну, —
говорит, — скажи ж
ты мне, // Кого
ты видела во сне?»
Ты говорил со мной в тиши, // Когда я бедным помогала // Или молитвой услаждала // Тоску волнуемой души?
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая,
говорит: // «Простите, мирные долины, // И вы, знакомых гор вершины, // И вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и
ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся я? // Что мне сулит судьба моя?»