Неточные совпадения
Эта Лукерья задает
в избе
общий тон жизни, и благодаря ей на всей обстановке сказывается близость ошалелого, беспутного бродяги.
При системе
общих камер соблюдение чистоты
в тюрьме невозможно, и гигиена никогда не выйдет здесь из той тесной рамки, какую ограничили для нее сахалинский климат и рабочая обстановка каторжного, и какими бы благими намерениями ни была проникнута администрация, она будет бессильна и никогда не избавится от нареканий.
Надо или признать
общие камеры уже отжившими и заменить их жилищами иного типа, что уже отчасти и делается, так как многие каторжные живут не
в тюрьме, а
в избах, или же мириться с нечистотой как с неизбежным, необходимым злом, и измерения испорченного воздуха кубическими саженями предоставить тем, кто
в гигиене видит одну только пустую формальность.
В пользу системы
общих камер, я думаю, едва ли можно сказать что-нибудь хорошее.
Люди, живущие
в тюремной
общей камере, — это не община, не артель, налагающая на своих членов обязанности, а шайка, освобождающая их от всяких обязанностей по отношению к месту, соседу и предмету.
Общая камера не дает преступнику одиночества, необходимого ему хотя бы для молитвы, для размышлений и того углубления
в самого себя, которое считают для него обязательным все сторонники исправительных целей.
Помимо неблагоприятных условий,
общих для всего Сахалина, здешние хозяева встречают серьезного врага еще
в особенностях Арковской долины и прежде всего
в почве, которую так хвалит только что цитированный автор.
Этот недостаток женщин и семей
в селениях Тымовского округа, часто поразительный, не соответствующий
общему числу женщин и семей на Сахалине, объясняется не какими-либо местными или экономическими условиями, а тем, что все вновь прибывающие партии сортируются
в Александровске и местные чиновники, по пословице «своя рубашка ближе к телу», задерживают большинство женщин для своего округа, и притом «лучшеньких себе, а что похуже, то нам», как говорили тымовские чиновники.
Построена она по типу,
общему для всех сахалинских тюрем: деревянные казармы, камеры
в них и нечистота, нищета и неудобства, свойственные этим предназначаемым для стадной жизни помещениям.
[Этот опыт касается одного только Сахалина, между тем Д. Г. Тальберг,
в своем очерке «Ссылка на Сахалин» («Вестник Европы», 1879 г., V), придает ему
общее значение и, говоря по поводу его вообще о нашей неспособности к колонизации, приходит даже к такому выводу: «Не пора ли нам отказаться от всяких колонизационных попыток на Востоке?»
В своем примечании к статье проф.
В 1867 г. заключен был договор, по которому Сахалин стал принадлежать обоим государствам на праве
общего владения; русские и японцы признали друг за другом одинаковое право распоряжаться на острове, — значит, ни те, ни другие не считали остров своим.
Крестьянин из ссыльных может оставить Сахалин и водвориться, где пожелает, по всей Сибири, кроме областей Семиреченской, Акмолинской и Семипалатинской, приписываться к крестьянским обществам, с их согласия, и жить
в городах для занятия ремеслами и промышленностью; он судится и подвергается наказаниям уже на основании законов
общих, а не «Устава о ссыльных»; он получает и отправляет корреспонденцию тоже на
общих основаниях, без предварительной цензуры, установленной для каторжных и поселенцев.
Оттого, что численный состав населения подвержен колебаниям вследствие постоянных приливов и отливов, притом случайных, как на рынке, определение коэффициента
общей рождаемости
в колонии за несколько лет можно считать недосягаемою роскошью; он уловим тем труднее, что цифровой материал, собранный мною и другими, имеет очень скромный объем; численный состав населения за прошлые годы неизвестен, и приведение его
в известность, когда я знакомился с канцелярским материалом, представлялось мне египетскою работой, обещавшею притом самые сомнительные результаты.
А так как из двух местностей с одинаковыми коэффициентами
общей рождаемости плодовитость женщин
в той выше,
в которой их относительно меньше, то, очевидно, можно признать также еще, что плодовитость женщин на Сахалине значительно выше, чем
в России вообще.
Ст. 469 «Устава» дает право местному начальству без формального полицейского исследования определять и приводить
в исполнение наказания за такие преступления и проступки ссыльных, за которые по
общим уголовным законам полагаются наказания, не превосходящие лишения всех особенных прав и преимуществ с заключением
в тюрьме.
Очевидно, как позорящее наказание, цепи во многих случаях достигают цели, но то чувство унижения, которое они вызывают
в преступнике, едва ли имеет что-нибудь
общего со стыдом.]
Есть еще одна
общая причина побегов: это — вера
в легкость, безнаказанность и почти законность побегов, хотя
в действительности они нелегки, караются жестоко и считаются важным уголовным преступлением.
Эти цифры относятся к одному отчетному году, но если взять наличную массу каторжных за всё время ее пребывания на острове, то отношение бегавших
в разное время к
общему составу выразится не менее, как
в 60 %, то есть из каждых пяти человек, которых вы видите
в тюрьме или на улице, наверное, трое уже бегали.
[
В 1874 г.
в Корсаковском округе заболевшие относились к
общему числу, как 227,2: 100.
В отчете эта форма описана так: «появлялась она преимущественно
в зимние месяцы, выражалась лихорадкою ремиттирующего типа, иногда с появлением roseola [сыпи (лат.)] и
общим угнетением мозговых центров, через короткий промежуток времени 5–7 дней лихорадка проходила, и наступало быстрое выздоровление».
Помимо таких причин, как паралич сердца, разрыв сердца, апоплексия,
общий паралич тела и т. п.,
в метрических книгах показаны еще «скоропостижно» умершими 17 человек; из них больше половины было
в возрасте от 22 до 40 лет, и только одному было больше 50.
Неточные совпадения
Тут был Проласов, заслуживший // Известность низостью души, // Во всех альбомах притупивший, // St.-Priest, твои карандаши; //
В дверях другой диктатор бальный // Стоял картинкою журнальной, // Румян, как вербный херувим, // Затянут, нем и недвижим, // И путешественник залётный, // Перекрахмаленный нахал, //
В гостях улыбку возбуждал // Своей осанкою заботной, // И молча обмененный взор // Ему был
общий приговор.
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то
общими местами, с заметною скромностию, и разговор его
в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши
в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
«Ребята, вперед!» — кричит он, порываясь, не помышляя, что вредит уже обдуманному плану
общего приступа, что миллионы ружейных дул выставились
в амбразуры неприступных, уходящих за облака крепостных стен, что взлетит, как пух, на воздух его бессильный взвод и что уже свищет роковая пуля, готовясь захлопнуть его крикливую глотку.
Итак, одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки из журнала, доставшегося мне случайно. Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых
в нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания поступкам,
в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего
общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем.
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс
в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил он, — на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие,
общее мнение, насмешка, презрение… Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»