В Андрее-Ивановском я видел чрезвычайно красивую татарку 15 лет, которую муж купил у ее отца за 100 рублей; когда мужа нет дома, она сидит на кровати, а
в дверь из сеней смотрят на нее поселенцы и любуются.
Неточные совпадения
На краю слободки стоит хорошенький домик с палисадником и с медною дощечкой на
дверях, а возле домика
в одном с ним дворе лавочка.
Когда я обращался к нему с каким-нибудь вопросом, то лоб у него мгновенно покрывался потом и он отвечал: «Не могу знать, ваше высокоблагородие!» Обыкновенно спутник мой, босой и без шапки, с моею чернильницей
в руках, забегал вперед, шумно отворял
дверь и
в сенях успевал что-то шепнуть хозяину — вероятно, свои предположения насчет моей переписи.
Я вхожу
в одну из
дверей.
Направо и налево
двери, ведущие
в общие камеры.
Прямо
в тупике коридора тоже
дверь, ведущая
в небольшую каморку: здесь два политических,
в расстегнутых жилетках и
в чирках на босую ногу, торопливо мнут перину, набитую соломой; на подоконнике книжка и кусок черного хлеба.
В хорошую теплую погоду, которая здесь бывает не часто, тюрьма вентилируется превосходно: окна и
двери открываются настежь, и арестанты большую часть дня проводят на дворе или далеко вне тюрьмы.
Свирепая картежная игра с разрешения подкупленных надзирателей, ругань, смех, болтовня, хлопанье
дверями, а
в кандальной звон оков, продолжающиеся всю ночь, мешают утомленному рабочему спать, раздражают его, что, конечно, не остается без дурного влияния на его питание и психику.
Моя беседа с Карпом Ерофеичем затянулась далеко за полночь, и все истории, которые он мне рассказывал, касались только каторги и ее героев, как, например, смотритель тюрьмы Селиванов, который под горячую руку отбивал кулаком замки у
дверей и
в конце концов был убит арестантами за жестокое с ними обращение.
Однажды, придя
в лавку колонизационного фонда, я встретил там целую толпу интеллигентов; у
дверей стоял Васька; кто-то, указывая на полки с бутылками, сказал, что если всё это выпить, то можно быть пьяным, и Васька подобострастно ухмыльнулся и весь засиял радостью подхалима.
От
дверей хлынула волна, кто-то строго крикнул, и, наконец, вошли молодые: наборщик-каторжный, лет 25,
в пиджаке, с накрахмаленными воротничками, загнутыми на углах, и
в белом галстуке, и женщина-каторжная, года на 3–4 старше,
в синем платье с белыми кружевами и с цветком на голове.
В тюрьме он — прислуга, отворяющая и запирающая
двери, а на работах лишний человек.
«
В начале моей деятельности, когда мне еще было 25 лет, пришлось мне однажды напутствовать
в Воеводской тюрьме двух приговоренных к повешению за убийство поселенца из-за рубля сорока копеек. Вошел я к ним
в карцер и струсил с непривычки; велел не затворять за собой
дверей и не уходить часовому. А они мне...
Тут же,
в приемной, у входной
двери стоит надзиратель с револьвером, снуют какие-то мужики, бабы.
К удивлению, бригадир не только не обиделся этими словами, но, напротив того, еще ничего не видя, подарил Аленке вяземский пряник и банку помады. Увидев эти дары, Аленка как будто опешила; кричать — не кричала, а только потихоньку всхлипывала. Тогда бригадир приказал принести свой новый мундир, надел его и во всей красе показался Аленке. В это же время выбежала
в дверь старая бригадирова экономка и начала Аленку усовещивать.
Неточные совпадения
В это время слышны шаги и откашливания
в комнате Хлестакова. Все спешат наперерыв к
дверям, толпятся и стараются выйти, что происходит не без того, чтобы не притиснули кое-кого. Раздаются вполголоса восклицания:
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и
в то же время говорит про себя.)А вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать, что он такое и
в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к
двери, но
в это время
дверь обрывается и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Купцы. Ей-ей! А попробуй прекословить, наведет к тебе
в дом целый полк на постой. А если что, велит запереть
двери. «Я тебя, — говорит, — не буду, — говорит, — подвергать телесному наказанию или пыткой пытать — это, говорит, запрещено законом, а вот ты у меня, любезный, поешь селедки!»
Городничий. Батюшки, не милы мне теперь ваши зайцы: у меня инкогнито проклятое сидит
в голове. Так и ждешь, что вот отворится
дверь и — шасть…
Дверь отворяется, и выставляется какая-то фигура во фризовой шинели, с небритою бородою, раздутою губою и перевязанною щекою; за нею
в перспективе показывается несколько других.