Софья Петровна согласилась, но тотчас же сообразила, что Ильин обрадуется случаю и поедет с ней в одном поезде, в одном вагоне… Она думала и глядела на своего мужа, сытого, но всё еще томного. Почему-то взгляд ее остановился на его ногах, миниатюрных, почти женских, обутых в полосатые носки; на кончиках обоих носков торчали ниточки…
За спущенной сторой бился о стекло и жужжал шмель. Софья Петровна глядела на ниточки, слушала шмеля и представляла себе, как она едет… Vis-а-vis день и ночь сидит Ильин, не сводящий с нее глаз, злой на свое бессилие и бледный от душевной боли. Он величает себя развратным мальчишкой, бранит ее, рвет у себя волосы на голове, но, дождавшись темноты и, улучив время, когда пассажиры засыпают или выходят на станцию, падает перед ней на колени и сжимает ей ноги, как тогда у скамьи…
Ведь он меня все-таки любит. В этом я сомневаться не могу. Не стал бы он дергать меня за ниточки, как марионетку, если б вперед не видал, что для меня оно пользительно.
На ребят глянули холодные серые глаза с покрасневшими воспалёнными веками. Бугристая обожжённая кожа. Тонкая ниточка губ дрогнула, расползаясь в улыбке.
На ребят глянули холодные серые глаза с покрасневшими воспалёнными веками. Бугристая обожжённая кожа. Тонкая ниточка губ дрогнула, расползаясь в улыбке.
Его крохотное тельце было очень слабеньким, и каждую минутку тоненькая ниточка жизни могла оборваться.
– Ты теперь единственная ниточка, держащая меня в этой жизни.